Марчелло вышел из дома на лекцию с запасом около получаса. Кажется, беспричинное весеннее счастье затопило Пиран посильнее, чем самое серьезное на его памяти наводнение десять лет назад. Эта весна просочилась даже в их вечно закупоренную квартирку и наполнила его маму светлым покоем, уверенностью в том, что с ее мужем, сыновьями и невесткой ничего не случится. Поэтому у него появилась невиданная роскошь — возможность покидать родные стены пораньше, не переживая за Лауру.
Не в каждом доме ели хотя бы в половину сытости, но из раскрытых настежь окон глядела алая, белая и розовая герань. Стражники вроде бы по-прежнему патрулировали улицы, но от них никто не шарахался. Работники мастерских и худо-бедно заработавших мануфактур почтительно кланялись хозяевам, но в ответ на удар в ухо или особо увесистый подзатыльник все чаще и чаще слышалось:
— Вот пожалуюсь на Вас, не в обиду Вам будет сказано, в комитет!
Пиран, теплый, солнечный, разноликий, любимый со всеми его пороками и язвами, наконец-то отвечал Марчелло взаимной, пусть и, возможно, ветреной любовью. И смутное чувство тревоги не мешало ему с обожанием глазеть по сторонам.
На улочке, ведущей от заставы к торговым рядам, какой-то мужчина в добротной одежде жестом остановил подводу с хлебом. Возница сосредоточенно наморщил лоб, пожевал и почмокал губами, крепко поскреб затылок, сдвигая на брови соломенную шляпу, а потом щелкнул кнутом и развернул было лошадь в ближайший проулок. Марчелло с самого начала заподозрил, что дело нечисто, и в несколько широких шагов дошел до телеги. Схватил лошадь под уздцы, пихнув при этом в сторону пешего.
— А ну стой! Что это ты на площадь хлеб не везешь? Там уже заждались.
— Дык это, — растерянно крякнул возница.
— А ты, мил человек, что это, позволь спросить, лезешь не в свое дело? — вкрадчиво поинтересовался добротно одетый.
— Я — член комитета квартала Ангелов. Ты по виду грамотный? — и Марчелло помахал перед носом собеседника бумажкой, подтверждавшей его полномочия.
— Квартал Ангелов отсюда ой как далеко, — нехорошо прищурился мужчина. Будто бы случайно сцепил руки за спиной в замок, но историк, наученный долгими тренировками с Али, весь превратился в зрение и слух.
— В торговых рядах хлеб все закупают, жители квартала Ангелов в том числе. А ты, дрянь такая, перекупаешь и продаешь подпольно против установленного Временным Комитетом максимума.
Нападавшего со спины и справа он саданул ножом то ли в живот, то ли в бок. Второй и третий действовали осмотрительнее, когда сообразили, что имеют дело с вооруженным и подготовленным противником. Второго ножа у него они, правда, не учли.
— Вези хлеб на рынок. По-хорошему прошу, — повторил Марчелло оцепеневшему вознице и показательно, медленно вытер ножи о рогожу, свисавшую с подводы.
У Хельги еще со времен эльфийских погромов были связи в городке неподалеку от Пирана, а потому они с Артуром отправились туда разведать обстановку и обменяться опытом. Али не появлялся дома три дня — вместе с несколькими воинами, которые перешли на сторону восставших, участвовал в тренировках боевых отрядов городской бедноты. С поджогом ратуши им отчасти просто повезло: Временный Комитет не ожидал подобного выступления. Стража — тоже. Она просто разбежалась, члены Комитета согласились подписать закон о максимуме цен на хлеб, картошку, соль, мыло и еще кое-какие товары. Нападавшие великодушно помогли Комитету покинуть ратушу, и она мирно догорела, не унеся ни одной жизни. Но в следующий раз растерянности ждать не приходилось.***
Слегка потрепанный тренировками Али совсем не хотел возвращаться в пустую каморку, стряпать себе еду, а потому нахально отправился к Марчелло в надежде, что либо сердечная Лаура, либо милая Бьянка его накормят. Вернуться к себе по темноте он всегда успеет, а в самом удачном случае заночует у Марчелло на кухне.
На востоке небо все еще хмурилось и поливало Пиран с весенней разудалой щедростью. Зато теплые розовые лучи закатного солнца упрямо пробивались в редкие щели между домами, стекали с низких крыш, путались в умытой блестящей листве и высвечивали над мокрым городом яркую радугу. Али замер на миг в середине улицы и аж рот раскрыл: столько сочного, богатого цвета!
— Эй, а ну прочь с дороги!
Он успел отскочить в сторону, но из-под конских копыт разлетелись сомнительной чистоты брызги. Али посмотрел вслед симпатичной рыжей лошадке, впряженной в новенькую пролетку, посмеялся над своей удачливостью, отряхнул штаны и зашагал к дому Марчелло. Либо само высохнет, либо стащит у любовника сухую одежду.
На первый стук никто не ответил. На второй — тоже. Впору было забеспокоиться, потому что в окошках обеих спален Али заметил свет, но тут за дверью раздались легкие мелкие шаги. Бьянка.
И без того тихая, бледненькая девушка казалась тенью самой себя. Впалые щеки ее были сухие и серые, а глаза припухшие, видно, совсем недавно плакала.
— Что случилось, милая?
— Лаура... Она... Лекарь говорит, что ей не дотянуть до рассвета.
