Милош, как и полагается подчиненному, поцеловал гордо протянутую руку, дрожащую от слабости, поклонился и направился к двери. На пороге замер, обернулся... Если бы не мертвенный синеватый оттенок кожи, ему бы показалось, что это красивое даже в последние часы жизни лицо создано из перламутра или белоснежных восковых лепестков орхидеи. Пожалуй... пожалуй эти унизительные для любого фёна, любого герильеро слова были действительно самым лучшим и самым сердечным, что мог вымолвить Фрэнсис. Пожалуй, он действительно будет скучать по капитану.
Ленивое ночное море черной кошечкой ластилось к берегу, лизало нагретый за день песок, игриво подкрадывалось к босым ступням и отбегало обратно. Другая кошечка, короткохвостая и полосатая, внимательно следила за волнами, выставив вперед уши, и то и дело трогала лапкой воду.
Огромный, усеянный звездами купол, шепот моря, шелест пальмовых листьев за спиной, смуглая кожа Кончиты драгоценно мерцает в отсветах костра. Кто знает, сколько веков назад мужчина впервые был очарован этой безыскусной красотой? Сколько веков, может быть, тысячелетий пройдет, и другие мужчины, молодые и зрелые, поэтические и сдержанные, говорящие на разных языках, все так же будут терять рассудок, околдованные морем, пламенем и любимыми чертами.
Сколько дней ему отпущено... месяц.
— Мы обманывали себя? — тихо спросила Кончита.
— Нет... Думаю, нет. Мы ведь не знали, что станет с сопротивлением в Бланкатьерре, насколько будет необходимо доставить все, что я нашел здесь, фёнам и ребятам на Шинни, — Милош поймал на ветку крохотный огонек, засмотрелся на него, заслушался — Кончита взяла в руки гитару, и нежные звуки вплелись в шум прибоя. — И потом... Paloma, мы могли погибнуть в Эцтли, во время эпидемии в Альчикчик, нас могли застрелить... раз надцать, наверное. Стоило ли мучить себя мыслями о другой разлуке?
— Не стоило. А все-таки я... Я верила в чудо, знаешь? Что случится невозможное, удивительное, и мы сможем быть вместе. Чуда не произошло, но я почему-то не ругаю ни Бога, ни святого Камило...
Поругаться с Богом. Милош улыбнулся, глотая непрошеные слезы. Как это похоже на его голубку! Поругаться с Богом, поспорить со святым.
— Чудо произошло, — он махнул потухшей веткой в сторону скрытого чернотой горизонта. — Я приплыл оттуда. Сначала перевалил через две горных гряды, которые отделяют мой лагерь от побережья Иггдриса, пережил шторм, на пару с Роем убил дракона и приплыл сюда, чтобы встретиться с тобой. Разве это не чудо?
— Правда. Это лучше любой корнильонской легенды. Спеть тебе?
— Спой о себе, paloma negra.
Ya me canso de llorar y no amanece
Ya no s'e si maldecirte o por ti rezar…*
Проклинать или молиться. Молиться он не умел, но сейчас его переполняла бесконечная благодарность — этой ночи, этим звездам. Отцу — от него он унаследовал мечту о море. Маме и братьям — не удержали его, хотя имели полное право. Капитану, испустившему последний вздох на закате, — за то, что довел «Гринстар» до берега белой земли. Сеньору Ортеге, прекрасной Иолотли, богу, в которого не верил. А на палубе каравеллы, когда Бланкатьерра растворится в синеве или тумане, начнет их проклинать.
И дело было даже не в том, что он поклялся умирающему. Начхал бы он на любые клятвы, ведь ему, человеку низкого происхождения, чужды представления о чести. Но... Огнестрельное оружие. Кто все-таки доставит его в Грюнланд? Шеннон расстарался бы. А если Шеннон почему-либо погибнет в море? Да и вдвоем везти контрабанду проще. Сердце-цвет, горный маис, множество лекарственных и съедобных растений, которые ой как пригодятся фёнам. Все его знания, полученные в лагерях герильерос. Открытия Кончиты, кто лучше него передаст ее педагогический опыт учителям Фёна и «Детей ветра»? Ответственность за матросов «Гринстар» он тоже чувствовал, но она оказалась лишь последним крошечным кирпичиком в стене, что вскоре навсегда отделит его от любимой, от мечты о семье, о детях.
Для Кончиты таким кирпичиком стала Иолотли. И не нужно было даже специальных медицинских познаний Милоша, чтобы понять: изможденная тяжелой работой на плантации, душевно измученная женщина просто не переживет путешествие на другой край земли вместе с дочерью. Но кроме Иолотли существовало поднявшее голову сопротивление рохос. А Кончита играла в нем далеко не последнюю роль. Его черная голубка, теплая, трепетная, ласковая, за прошедшие годы стала незаменимым бойцом. И здесь... здесь была ее родина.
Patria o muerte**. Так говорили в последние месяцы в лагерях герильерос, на собраниях Hermanos. Кончита остается на родине. Он — уплывает.
