Уж на что Милош привык к железной дисциплине фёнов, а и то — удивился. Тайная пещера Hermanos, битком набитая самими членами ордена и рабочими с фабрики, казалась наполненной не живыми людьми, а призраками с ближайшего заброшенного кладбища рохос. Обсуждали план грядущей забастовки, в которой он сам уже не успеет поучаствовать, и не просто обсуждали, а спорили и все никак не могли сойтись. Говорили по очереди, степенно и скупо, некоторые выступавшие подолгу молчали, подбирая слова, а остальные невозмутимо ждали. Курили, потягивали кофе, и на непроницаемых смуглых лицах не видно было ни тени волнения. Лишь Кончита изредка горячилась или смеялась, а он жадно ловил ее звонкий голос, любовался ее открытой улыбкой, сосредоточенным взглядом ее темных умных глаз. Черные косы расплела вопреки всем традициям своего народа — для него. То и дело нежно гладила серебряное кольцо с темным янтарем. Это кольцо он купил в ювелирной лавке позавчера, когда искал прощальный подарок для своей голубки. Теплый цвет янтаря был точь-в-точь как единственный глаз папы, а значит, как его единственный глаз. Он же обводил пальцами угловатый орнамент рохос, что украшал серебряный браслет на его запястье — дар Кончиты.
— Мы бы потерпели, — задумчиво обронил один из рабочих. — Только совсем тяжко стало. Трое наших умерло за последний месяц. Не выдержали. Как быть? Еще шестерых за два месяца до забастовки?
— Если выступим без оружия, без поддержки герильерос, тогда похороним не шестерых, — пожал плечами Уго. — Как я похоронил дядю, брата.
— А если мирно попробовать? Вдруг? — в который раз за вечер повторил седой работяга, куривший самокрутку еще картиннее Шеннона.
— Они своих рабочих в Корнильоне не пожалели, я же рассказывала про расстрел мирного выступления в столице! — вспылила, наконец, Кончита. — Рохос пошинкуют, не моргнув и глазом!
Рассказывала. Милоша очень впечатлила замалчиваемая здесь, в Бланкатьерре, история того, как в Корнильоне появился парламент. О самом существовании парламента рохос никто не рассказывает, хотя завоеватели, разумеется, поголовно о нем знают. Но даже между собой они предпочитают не обсуждать, что созданию парламента, ограничению власти монарха, целому ряду законов, вроде закона о десятичасовом рабочем дне, предшествовала революция и казнь действующего короля.
Впрочем, и Кончита, и Уго, и он сам, и некоторые другие подпольщики после лекции Кончиты обратили внимание на странное совпадение по времени: дарование корнильонцам определенных свобод — и завоевание Бланкатьерры. Уж не в этом ли причина безбожного ограбления белой земли — ради того, чтобы бросить кость собственным гражданам? Или тут что-то другое? Они высказали гипотезу, которая требовала тщательной проверки... и снова — уже без него.
— Перестань, — прошептала пересевшая к нему поближе Кончита и ласково коснулась ладонью его щеки. — Знаю, о чем думаешь.
— Откуда? И о чем же я думаю? — улыбнулся, потянулся к теплой коже, чуть загрубевшей за годы шатания по стране.
— У тебя вид виноватый. А думаешь о том, что без тебя будет забастовка, будут бои. Что ты плывешь к своим, но бросаешь нас.
— Угадала. Ты всегда меня угадываешь. Глупо, конечно, но мне действительно... стыдно?
— Вот и перестань, — Кончита шутливо щелкнула его по носу. Посерьезнела, поднырнула под его руку и крепко обняла. — Ты привык, понимаю. Привык быть великаном. Любую ответственность берешь на себя, когда лечишь, когда дерешься. Отвечаешь за своих с каравеллы, за своих дома и тех, которые на Шинни. За нас, рохос, тоже. За коров морских...
— А про коров откуда узнала? — тихо рассмеялся Милош.
— Дик, — пожала плечами девушка. — А ты брось мучить себя. Ты большой, Милош. Ты самый большой, смелый и добрый, нет, не смей мне возражать, я тебя люблю, я лучше знаю. Но даже тебя на весь мир не хватит.
— Не буду винить себя, раз уж ты просишь и ты права. Но, знаешь, paloma… Жаль, что не хватит.
К ночи вооруженную забастовку назначили через месяц после отплытия «Гринстар».
От контрабанды оружия все-таки отказались. Просчитали, что риск слишком велик, а от десятка ружей толку — с гулькин нос. Зато среди многочисленных бумаг Милоша прекрасно затерялись чертежи и рецепт создания пороха, а среди инструментов и механизмов, каких не знала Лимерия и тем более другие северные страны, замечательно спрятались механизмы — и, на всякий случай, старый, но проверенный колесцовый замок, и новейший ударно-кремневый.
Рой повздыхал по поводу того, что Милош и Джон забили все, что могли, собранными в экспедиции материалами — записями, семенами растений, гербариями, камнями, костями и всем, до чего они дотянулись и что посчитали важным. Повздыхал, прикинул запасы провизии, рассчитал кратчайший маршрут до лимерийского порта и махнул на своих сумасшедших исследователей рукой.
Последний тюк уложили накануне, и оставшиеся два дня до отплытия Милош мог полностью посвятить своей любимой. И не только ей.
