Покуда глаза у его мамы видели, жила она в деревне на особом положении. Как же, знахарка! Да не ведьмовского толку, а чистая, стал быть, и от жрецов шибко не пряталась. По большей части пропитание детям добывала своим трудом: и лечила, и продавала травяные сборы, порошки, мази целебные. С тех денег и оброк выплачивала. А как ослепла от работы своей, не с теми цветами не в том месте связавшись, так и покатилась их жизнь под откос.
Сам Отто пацаном был, а сестренки и того младше. Что трое детей в поле наработают? Мать, хоть и слепая, продолжала лечить, но заметно меньше прежнего. И вот старший сын, единственный мужчина в семье, начал потихоньку поигрывать да подворовывать... Так, чуть-чуть. Что ж он, ребенок честной знахарки, на дурное дело пойдет? Не пойдет. Но самую малость бы...
Попавшись как-то раз на «самой малости», Отто едва не лишился руки по приговору суда. Тогда и познакомился впервые с Фёном и его первым командиром лично, благодаря которым избежал наказания. С тех пор злой веселый гад периодически объявлялся в его жизни. Когда книжки приволакивал, грамоте обучал. Когда вытаскивал из притона за рыжие космы, орал и стыдил. А однажды пообещал руку сломать, если еще раз увидит его за картами в компании уголовников.
Вот это уже подействовало на Отто серьезно. Что волосы после кахаловой руки болели, что обидно было ему, взрослому уже парню, ремнем по заднице получить — то пустяк. А без руки остаться — считай, с голоду подохнуть и семью за собой утянуть.
И Отто решил завязать и с играми, и с мелкими кражами. Только дружки его уголовные считали иначе. Настолько иначе, что срочно вызванному на помощь Кахалу и его товарищам пришлось инсценировать смерть Отто, а самого парнишку прятать в приюте «Детей ветра».
Тот вечер в лесу Отто запомнил на всю жизнь.
Другие фёны отправились куда-то по неведомым ему делам, а Кахал провожал его до приюта. Остановились они с ночевкой в ладно сделанном шалаше.
— А господские нас не заловят? — робко спросил Отто. Робко, потому как подозревал, что командир его таки прибьет. Ну, хоть уши надерет или отлупит как следует. И ведь за дело!
— Не бойся. Этот лес формально, конечно, княжеский, но за ним особо никто не смотрит. Кисло, бедно, дичи мало, топей много. Вот мы и пользуемся гостеприимством нищей природы. Спи, с тебя на сегодня тревог хватит, — на удивление тихо, мягко проговорил Кахал, укрыл Отто одеялом и будто бы приобнял.
И сердце рыжего ровно остановилось. Тепло костра у входа в шалаш, тепло пряного меда в животе, и теплая, сильная, мужская рука на его плече.
Своего папку, умершего давным-давно, Отто помнил смутно, а отцов сестренок не знал никогда. Помнил другие руки. Тоже мужские, тоже крепкие. Которые покровительственно хлопали его по спине, трепали его космы, обещали дружбу и достаток, если... Вот этого «если» Отто, к великому счастью, сделать не успел.
А рука командира, надежная, спокойная, грела его пуще добротной куртки, одеяла и огня. «Не уходи. Ты только не уходи», — мысленно взмолился Отто и нырнул в уютный мирный сон.
Этими личными воспоминаниями о дружбе с погибшим командиром он делиться с Али не стал. Слишком дорожил ими, как тайным сокровищем. Зато поведал кое-что о другом их товарище, тоже погибшем.
— Ждан тоже с ними не связывался, хоть и воровал до Фёна. Ну, куда ему было деваться, круглая ж сирота. Где подработать, где чего стянуть... А ему предлагали кусок пожирнее, если в услужение к настоящим ворам пойдет. Но не пошел. Случай спас, коли позволено такое слово, — невесело усмехнулся Отто и одним махом допил остатки чабреца. — Крался он по крышам да увидал, как внизу его благодетели какого-то мужика его собственными кишочками душили.* Ну и — как бабушка пошептала. Решил Ждан, что лучше по мелочи таскать, чем в чужой крови бултыхаться. Даже в другой город хотел слинять, для надежности. А по дороге с нами и познакомился.
— Мне мама про Ждана рассказывала, а этого не говорила, — вполголоса обронил Али.
— Дык мы ж ее, девчонку, по части всякой мерзости не просвещали! Твоя мамка, почитай, самая чистая, самая честная из нас была. Ну, мы и берегли ее тогда, как могли.
— Сейчас тоже бережете, — в зеленых вешних глазах забрезжило понимание и прощение.
То прощение, которое Отто, Мариуш и многие другие участники штурма Шварцбурга сами себе дали не быстро. Умом понимали, отлично понимали, что Зося верно приказала им убраться. Иначе бы старый князь посворачивал детям шеи, как курятам. А дальше завертелось. И живые противники, и проклятые мертвяки. Не по своей воле оставили они командира, не из трусости или праздности. Но все же простили себя с великим трудом.
Отто тряхнул головой, прогоняя стыд, и сказал Али:
— Ты и сам парень не дурак, но все-таки напомню: будь осторожнее. По кривой дорожке не только беглые крестьяне и нищие сироты идут. Мразей там предостаточно, причем таких мразей, какие на лицо что невинна девица. Не попадись.
