Но разве по ним видно, что им тяжело или грустно? Разве они позволяли себе целыми днями хандрить, вздыхать, оплакивать ушедших друзей, родных и свои несбывшиеся надежды?
Нет, надо решительно рвать с унынием собственной семьи, надо забыть свою привычку скулить о нелегкой доле, о потерянном брате. Камилла глубоко вдохнула чистый морозный воздух. Надо! Оставить работу в «Золотой розе», пусть вполне приличную, но не дающую ей чего-то важного. Но куда пойти?
— Ты куда сейчас? — спросила у нее Герда, когда Радко за руку увел Вивьен в школу, а Саид и Али повернули в сторону тюрьмы. Марчелло пока не уходил, явно ждал ответа.
— Да сама толком не знаю, — смущенно улыбнулась Камилла. — А вы?
— У меня через час лекция, — сказал историк.
— Я тоже до университета дойду, к Милошу, — добавила травница. Мягко взяла подругу под руку и предложила: — Давай со мной? У него в лаборатории потихоньку-полегоньку семечки всякие дивные прорастают, а что саженцами вез, так и зацвело. На светоч полюбуешься, идем!
Милош мог бы взглянуть на оранжерею с улицы. Мог бы, но побоялся. Или переволновался. Или в его строгом уме лекаря опять творилось что-то несусветное, но он привык и полюбил эту нестройную разноголосицу чувств, которая впервые зазвучала неподалеку от развалин Эцтли. Рядом с Кончитой.
Низкая каменная галерея без единого окна соединяла здание университета с оранжереей. Милош, привычно скрючившись в три погибели, добрался до двери и вставил в скважину ключ. Металл скользил в потной руке, повернулся не с первого раза.
Из-за двери хлынуло трепетное, живое, золотое сияние.
Сработало! Изобретение Шалома, его коллеги и учеников исправно проработало всю ночь напролет!
В прежние времена жрецы использовали оранжерею нерегулярно, в основном, ближе к весне, когда день уверенно набирал силу. Слюдяных окон для этих целей вполне хватало, а некоторые лекарственные растения неприхотливо довольствовались дарами скаредного зимнего светила.
Каким-то чудом Милош при бурной поддержке своих близких и медиков всего города упросил городской Совет отдать ему первые опытные образцы прозрачного стекла, созданного по рецептам из Корнильона. Видимо, то же самое чудо помогло ему заполучить гномов, которые провели в оранжерее экспериментальную систему отопления. К печи по специальной шахте в стене подавался воздух и, уже нагретый, распространялся дальше по другим шахтам*. В результате растениям не грозил холод, и днем посветлело, но короткий день длиннее от этих новшеств не стал.
Безумная идея пришла в голову Шалому, когда однажды он застал в кабинете у Милоша Герду. Оборотица вышивала рубашку для сына, устроившись возле сердце-цвета, и тихо пела печальную деревенскую песню. Золотистые лепестки дрожали, будто готовые заплакать, и сияли ярче обыкновенного. Они понимали человеческое тепло, об этом рассказывала Милошу еще Кончита. Но вдруг они понимали и слова? Слова, символы, знаки... Знаки. Шалом поделился своим сумасшествием с коллегами, и работа закипела. Накануне чародеи обвили горшки с растениями четками, начертав загодя на каждой бусине определенный знак.
И венчики сердце-цвета вспыхнули, проливая в воздух сказочное золото.
Они озаряли оранжерею целую ночь. Утомленные севером растения белой земли, казалось, посвежели, зазеленели сочнее, а скромные здешние травы изо всех сил тянулись к удивительному свету. В прозрачные окна заглядывала любопытная синева.
А потом благоговение и восторг закономерно сменились тревогой. Милош торопливо обошел все горшочки со светочем. Вдруг истощились, увяли? Но цветки довольно ластились к его широким ладоням, льнули к его губам, отзывались на сорванный хриплый шепот: «Amada, paloma»...
За дверью послышались едва различимые легкие шаги. Осторожный, крадущийся стук.
— Войдите!
На пороге замерли, кажется, позабыв, как дышать, две молодые женщины.
Камиллу Милош видел всего пару раз и почти с ней не разговаривал. Запомнил безупречную осанку аристократки, приветливую улыбку и смертную тоску в лучистых карих глазах. Сейчас негласная героиня Шварцбурга преобразилась. Прижала руку к груди, приоткрыла рот, подалась вперед, и желая, и не смея ступить в оранжерею. Девочка, которая открыла старый пыльный переплет книги с легендами — и оказалась в ожившем волшебном мире.
Герда прислонилась к дверному косяку и смотрела на явленную ей красоту с той же уверенной нежностью, с какой наблюдала за читающим первые слова сыном или за мужем, полирующим узорчатую поверхность чаши из капа. Вдруг тонкие ноздри оборотицы дрогнули, в серых глазах мелькнуло недоумение. Или ему лишь поблазнилось? Герда мягко тронула пальцами запястье Камиллы, приглашая не смущаться, и сама шагнула к ближайшему горшочку со светочем.
