Могущественные и беспомощные. Зося даже позабыла о том, что когда-то из-за прихоти этой милой барышни умер крепостной, доведенный ради роли в домашнем спектакле до полного истощения. Сегодня к ней обратилась за помощью молодая растерянная мама, которая толком не знала, как растить собственного ребенка. Откуда бы ей знать?
Ее свекровь, Амалия, действительно любящая и нежная мать, тем не менее во многом доверяла заботу о своих детях нянькам, а потому не обладала нужным опытом. И Зося искренне пожалела бывшую баронессу. Обладать властью, драгоценностями, дорогими вещами и удовольствиями, но отказаться добровольно от радости общения со своими малышами — ну куда годится? Правда, вскоре к сочувствию примешалась изрядная доля злости. Далеко не каждая мать из низших сословий могла позволить себе роскошь безмятежного общения с ребенком. У Амалии были все возможности. Она не голодала, не пахала как проклятая. И что же? Ну... У кого жемчуг мелкий, у кого суп жидкий.
Зося тщательно, придирчиво осмотрела крепкого мальчонку и чуть ли не с лупой по нему прошлась, но не обнаружила даже намека на заболевание. Кажется, он был банально издерган бестолковым распорядком дня и маялся от безделья, и Зося до появления следующего пациента объясняла молодой маме, что необходимо ребенку для нормального развития.
— Да зачем же разговаривать, если он ничего еще не понимает?
— Ох, милая, да откуда ж нам знать, понимает, не понимает. Что не отвечает? Так есть немые с рождения, которые получше нас с тобой, разговорчивых, соображают. Да и без того, чудная ты, девочка! Зачем, зачем. Твоя ж кровиночка, ты же любишь его, вижу! Разве с любимым человечком поговорить не хочется, слово ласковое шепнуть, про снег за окном рассказать, про дрова в печке, про то, как дивно травы в чайнике пахнут? Поделиться с ним чем... только не шибко печальным, рано ему про отца погибшего знать, про это лучше подружкам поплачься, коли надо. Ну?****
— Хочется поговорить, ваша правда. Но глупо как-то... нет?
— Ой, горюшко... Глупо сердце свое материнское не слушать! Про голову ты, конечно, тоже не забывай, но ласковое слово еще никому не повредило. Все поняла? Вот и ладушки. Болезни я не вижу, но ты будь внимательна. Чуть что — заворачивай и снова к нам неси, а коли жар начнется — посыльного шли. Ну, давай, там уж следующий на пороге топчется.
В больнице не продохнуть было до самого вечера, и только когда за окнами стало черно, и лишь масляный фонарь у входа серебрил снег, ушел последний больной, увы, доживающий последние недели старик.
— Как съездила, Зося? Что-то невеселая вернулась, — заметила Герда. Она проверяла баночки и мешочки с травами, чтобы утром, буде в том надобность, зайти в больничную кладовую или заглянуть за добавкой к Милошу.
— Да дуреху одну буквально из-под крюка знахарки вытащила. От ребенка вздумала избавиться! Легла как-то под хмельком с чужим мужиком, когда муж в отлучке был, а теперь перепугалась до смерти. Муж с полюбовником на рожу дюже разные, побоялась, что все откроется. И сколько таких, Герда! Вроде бы развод разрешили, наказание за измену отменили, а все одно... Верно Марлен ворчит, не вытанцовывается у нас что-то. То ли старая семья в новые рамки не влазит, то ли рамки кривые, то ли бес его разберет! Мало было землю и власть у бар отобрать, еще что-то требуется. Эй, дочка! — Зося встрепенулась и быстро подошла к невестке. — Ты чего это слезу пускаешь? Сын Георга растревожил-таки, да?
— И он тоже, и дуреха твоя, и... — Герда махнула рукой, осела на лавку и доверчиво прижалась щекой к животу свекрови. — Сколько их, кому свои дети не любы. Камилла сказывала, что Георг-покойничек на жену вовсе смотреть перестал, как брюхатая стала. Твоя, вон, которая под крюк. А ты... Не родная я тебе, а как ты за мной в первую беременность ходила, как сегодня все с одного взгляда поняла. Ты! А мама моя... даже на сынушку смотреть не захотела, ее все отчим науськивает — волчья кровь, порченая... Пока я далече от нее жила, так хоть тешила себя, что она рядом с внуком оттаяла бы. А теперь... Вот чего я, дура, реву, а?
— Не дура, сама все знаешь, — тихо засмеялась ведьма и чмокнула будущую мамочку в пепельную макушку. — А из-за семьи своей пока не кручинься. Слушай, что я надумала! Нам деревню менять нужно до зарезу. И мы с Марлен видим, и Милош говорит, что при нынешнем хозяйстве половина его идей псу под хвост пойдет, и Марчелло репу чешет. А в твоей деревне, если меня память не подводит, жрец добрый живет, какой по Хорьку-то убивался. Ты там больницу обустраивала, в общем, связи есть. Отправим туда Марчелло, а летом ты с Радко заглянешь, Вивьен прихватишь. Даже если мать твоя не очухается, глядя на твое пузо, ты сама парного молочка попьешь, да ребятня наша набегается-накупается. Ну? Всем польза.
— Сколько дел зараз удумала! — все еще шмыгая носом, но уже весело ответила оборотица.
— А то как же. Что у нас там, один-единственный этап революции в наших руках остался? Надо спешить!
