Комментарий к Глава 7. Зимний сад * Здесь описывается способ отопления, который называется «русская система». Так, например, отапливалась Грановитая палата в Кремле.
Веерное дерево — так автор решил называть гинкго, потому что лист этого растения похож на маленький веер.
осоматли (науатль) — обезьяна. Имеется в виду орхидея Дракула, о которой можно почитать, например, вот здесь: http://wildwildworld.net.ua/articles/obezyani-orkhidei-yatryshnik-i-drakula
О проблеме бесед с младенцами пишет Франсуаза Дольто в книге «На стороне ребенка». В середине прошлого века гипертрофированный рационализаторский подход к воспитанию в некоторых странах породил представление о том, что разговоры с маленьким ребенком — это деревенские пережитки. Разговоры бессмысленны, ведь маленькие дети их не понимают. К счастью, и практика (реакция детей на такое воспитания была очень яркой), и дальнейшие исследования подтвердили необходимость бесед с малышами с самых первых часов жизни.
====== Глава 8. Обреченные ======
… ни за собой, ни перед собой — в светлом царстве ценностей — у нас не имеется ни оправданий, ни извинений. Мы одиноки, и нам нет извинений. Это и есть то, что я выражаю словами: человек осуждён быть свободным. Осуждён, потому что не сам себя создал, и всё-таки свободен, потому что, однажды брошенный в мир, отвечает за всё, что делает.
Жан-Поль Сартр. Экзистенциализм — это гуманизм
Три замысловатых шва удерживали ткань в более-менее целом виде, но вот четвертого, куда более заковыристого, чем предыдущие, она не переживет. Хельга еще раз придирчиво изучила дырку в любимой рубашке мужа и запустила руку в ворох лоскутков, чтобы подобрать заплатку.
Привычно. Артур, с его неуемной, прямо-таки патологической тягой к деятельности и головой, из которой только что не высыпались наружу всяческие идеи и проекты, в быту постоянно во что-нибудь влипал. То проливал на себя краску, то макал рукав в чернила, то цеплялся одеждой за гвоздь, но продолжал упорно идти вперед, не замечая препятствия. К счастью, стирку в доме организовали общую, как и готовку, составили график дежурств, а вот мелкая починка вещей оставалась делом частным.
Но Хельга не жаловалась. Она спокойно относилась к любому монотонному труду, находя в нем время для раздумий, а кроме того, некоторые промахи мужа были ее тайной слабостью.
Рука чуть дрогнула, и первый стежок лег шире, чем Хельга рассчитывала. Зеркальная гладь ее рассудка подернулась рябью тревоги.
— Хельга? Что-то случилось?
А казалось бы, муж с головой, ушами и прочими частями тела ушел в подготовку к завтрашним занятиям.
— Сама не знаю. Задумалась, — Хельга отложила в сторону шитье, подгребла под себя подушку и с удобством устроилась на кровати. — Я тебе рассказывала, как мы познакомились с Марчелло?
— Нет, и, судя по смеющимся льдинкам в твоих глазах, это просто преступление! — патетически воскликнул Артур, подошел поближе к жене и преданно плюхнулся на коврик возле супружеского ложа. Из-за уха задорно торчала почти отмытая от красной краски кисточка.
— Ты умный, мог бы и догадаться! Впрочем, так и быть, поделюсь. Я тогда работала в библиотеке то ли второй, то ли третий день... И пришла просто в ужас, когда услышала страшный грохот! Оказалось, что какой-то студент попытался взять том с верхней полки — и уронил на себя весь стеллаж. Другие студенты хохотали, тыкали в него пальцами, а он кое-как вылез из груды книг и начал их расставлять. Его будто бы не волновал этот обидный смех, эти издевательские прозвища, его беспокоила только сохранность томов. Потом зрители разошлись, а я заметила, что рубашка у бедного увальня разодрана от плеча до подола. Ну, я и взялась ее зашить.
— Действительно, я мог бы и догадаться! Это так похоже на вас обоих. Но что тебя взволновало?
Хельга вновь взяла рубашку и нежно коснулась будущей заплатки. Прошептала, впервые проговаривая эти мысли вслух и признаваясь в них самой себе:
— Мне нравилась его рассеянность, угрюмость, неуклюжесть. Все то, за что в университете Марчелло травили. Другие видели в нем постыдные недостатки, а я тоже видела недостатки, но они мне нравились. Как нравится сейчас чинить твою рубашку, как нравятся все твои забавные ляпы... Это ужасный эгоизм, Артур.
— Почему? — очень серьезно спросил художник и мягко погладил руки жены.
— Вы спотыкаетесь, у вас что-то не выходит, не получается по мелочам, и для меня это так живо. Как будто свидетельствует о том, что вы — живые, и я вместе с вами — тоже. Забываю о... — она запнулась.
— Не продолжай, — торопливо проговорил Артур. Чуть снисходительно улыбнулся: — И что, теперь, когда Марчелло изменился, когда научился плавать, драться и не сшибать все углы, ты его разлюбила?
— Нет...
— Вот и отлично! Оставь-ка пока мою рубашку, крылья мы ей не приделали, не улетит. Посмотри, что я рисую для завтрашнего занятия. Как у нас с тобой совпадают мысли, просто чудесно!
На каждом из трех листов бумаги красовалось яблоко. Самое обыкновенное яблоко, желтое с красным боком. И все три плода разительно отличались друг от друга.
