— Твоя мысль ясна. Ты хочешь обратить внимание на разные этапы революционной борьбы в соответствии с разными этапами развития общества. То, что считалось допустимым, неизбежным в процессе борьбы за власть, неприемлемо сейчас, хотя слово «диктатура» и звучит пугающе. Но это — диктатура тех слоев народа, которые заняты трудом, которые что-то производят, и направлена она против их врагов, против контрреволюционных поползновений. Хороша будет диктатура в интересах народа, если этот самый народ она будет пытать. Однако если мы заглянем еще дальше, в твое изумрудное небо с бесконечными гранями... вероятно, там и десять лет в тюрьме покажутся зверством, да? По крайней мере, хочется в это верить.
— Верно. Оставим насилие в мире восьмерок тем, кого мы ненавидим, они совершат свои преступления и без нас. Подумаем о том мире бесконечности, в котором мы пытаемся хотя бы отчасти жить. Принимая решение о насилии, мы обязаны учитывать не только выбор, о котором я говорил прежде. Мы обязаны учитывать условия, контекст, особенности той точки в истории, где мы находимся. Я это отчетливо увидел здесь и сейчас, после испытания пороха. Мы восхитились и ужаснулись. Мы увидели возможности и потери. А еще есть то, чего мы не увидели. Вспомните: моя магия предвидения оказалась бессильна в отсутствии фактов. Понадобился опыт революции в Ромалии, наша собственная борьба, сведения Милоша, аналитическая работа Марчелло, помощь Хельги, чтобы я сумел по знакам прочитать смутное — смутное! — будущее. И все равно наткнулся на предел. То же и с порохом. Мы приблизительно со слов Милоша знаем, что происходит в Бланкатьерре и Корнильоне. Мы можем догадываться о том, что произойдет у нас, но лишь догадываться. Все. Серьезная, если не большая часть последствий этого насилия, насилия взрывов и огнестрельного оружия, скрыта от нас. Так о какой универсальной формуле доброго насилия мы говорим? Разве что о том, что не стоит называть его добрым?
Небо чуть подернулось вечерней синевой, и снежное безмолвие показалось еще глубже, полнее, чем было до взрывов. Фенрир, обеспокоенный молчанием людей, осторожно тявкнул. Первой очнулась Зося:
— Во время прошлого разговора о насилии мы с Саидом возражали тебе, говорили, что эдак любая сволочь может заявить, что насилует исключительно из благих побуждений, а игра стоит свеч. Хорек, покойничек, тоже предупреждал нас...
— И я предупредил. Бешеные волки явятся, и никакие наши самые чистые помыслы, никакие самые продуманные, взвешенные решения не помешают им прикрываться именем революции, интересами народа, чем угодно! Потому что бешенству закон — не писан. А мы, наши товарищи, что придут после нас, именно товарищи — им, Зося, придется каждый раз выбирать заново, внимательно вглядываясь в то, что они видят вокруг, позади и хотя бы клочками — впереди.
— Страшно-то как, — Герда на правах беременной вслух высказала то, что терзало ее товарищей.
— Страшно, волчишко, — улыбнулся Эрвин и приобнял оборотицу за укутанную в тулуп талию. — Ему, пожалуй, тоже страшно. Наша наблюдательная ведьма заметила: у ребенка в любом случае нет выбора. Его не спрашивают, когда приводят в этот мир. Он обречен рождаться, жить... и вот здесь уже выбирать, потому что никакие универсальные формулы за него не выберут. Он обречен быть свободным.
— А вот кстати о детях! — всполошился Артур. — Ребята, о нелегкой нашей долюшке повздыхать успеем, а мелким нашим, помнится, мы сюрприз обещали! Последнее испытание?
Дело близилось к ночи, а Блюменштадт нынче и не думал засыпать. На центральной площади перед пузатым, основательным зданием Совета пылали костры. Прилегающие улочки освещали зажженные по особому случаю масляные фонари. В окнах там и тут мелькали свечи.
Расторопных торговцев, которые попытались было продавать хмельное, городская стража аккуратно попросила разойтись, а вот шиповник, мяту и сбитень варили тут же, на кострах, чтобы согреть озябших людей. Менестрели стойко терпели холод и перебирали не шибко послушными пальцами струны, зажимали отверстия, постукивали по натянутой коже.
Колокол в храме прогудел величаво, волнующе и тревожно. Смолкли арфы, лютни, скрипки, флейты, окарины и бубны. Притих и пестрый, любопытный люд. Даже дети угомонились и вскинули головы, вглядываясь в бархатное небо. Что-то будет?
Вдруг посреди ясной зимней ночи грянул гром, а следом за ним над столицей Республики взвились ослепительно яркие золотые, серебряные и алые огни. Громыхнуло снова, и снова, и все новые и новые пламенные цветы распускались над Блюменштадтом.
— Годится такой сюрприз? — спросил Саид у обомлевшего сына.
— А-га, — выдохнул Радко, покрепче прижался к маме и очень серьезно, ответственно сказал: — Как красиво!
— Али, звезды. Марчелло, звезды, — совершенно отчетливо выговорила каждое слово Вивьен и по очереди дернула за руки обоих родителей, а те опустились в снег рядом с дочкой и старались не дышать, не спугнуть это хрупкое чудо. Девочка впервые так прямо делилась своими впечатлениями.
