— Да, простите, как я мог забыть, — отчего-то грустно вздохнул жрец. Передал бутыль мужику с великолепной русой бородой и хитрыми глазами, а сам взялся за ухват и вытащил из печи горшок. По запаху — сбитень. — Тогда медку?
— Охотно! — громко сказал Милош, а когда хозяин отвлекся на одного из селян, пихнул друга локтем и шепотом спросил: — Ну, как тебе?
— Кажется, я догадываюсь, отчего Саид и Герда им очарованы, — улыбнулся Марчелло. В самом деле, преподобный Ансельм, светленький, худенький, умудрялся быть одновременно предупредительным хозяином и в то же время не терял своего достоинства, не страдал неприятной услужливостью. Искренность в каждом слове и жесте — пожалуй, так в первом приближении можно было определить секрет жреца.
Первое время оба немаленьких гостя умудрялись делать вид, что их тут вообще нет, и внимательно слушали разговоры деревенских.
Те обсуждали, прежде всего, грядущую пахоту, обсуждали смачно, душевно, с откровенным наслаждением. Еще бы, ведь крестьяне собирались пахать, а после засевать не барскую землю! Правда, и не свою личную, а землю Республики, но неудовольствия в голосах не сквозило. Возможно, только сейчас.
Не обходилось без семейных пересудов, повозмущались немного, что одной семье надел отрезали вроде бы по количеству людей, да только двое мужиков частенько пропадали на заработках. Хлебнувший как следует самогона древний дедок рассказывал откровенно бредовую, но донельзя красочную и увлекательную байку.
Голова у Марчелло слегка трещала от восприятия непривычных забот, а еще он постоянно тормошил Милоша, спрашивая нечто вроде:
— «Всопрел» — это что?
— Вспотел, — откровенно веселясь, просвещал своего ученого друга Милош. Вдруг он как-то особенно тепло улыбнулся и добавил: — Знаешь, я и сам будто заново открываю для себя родной говор.
— А чегой-то наши гостюшки сидят, ровно языки в трясучке по дорогам нашенским откусили? — поинтересовался во всеуслышание хитроглазый мужик.
— Откусить не откусили, но пожевали малость! — подхватил шутливый тон Милош.
— Правда, расскажи про свои путешествия. Да хоть про Драконьи земли! — предложил Марчелло, прокручивая в голове нехитрый план. Если его самого спросят о Пиране или Милоша о Бланкатьерре, то волей-неволей разговор перекинется на политику и конкретных людей. А обсуждать в чудесной, душевной, но изрядно захмелевшей компании то, что до боли царапало обоих, не хотелось. Зато зеленый диковинный мир как нельзя лучше годился для дружелюбной нейтральной беседы.
В горнице сделалось тихо-тихо, так, что слышны были дрова в печке и редкий, ленивый лай собаки. Крестьяне оставили в покое миски и кружки, а некоторые даже протрезвели. Древний дед-сказитель смотрел на Милоша с откровенной завистью, а на морщинистом лбу буквально читались сюжетные ходы, которые он откладывал для своей новой байки.
— Да как же так... без людей-то, — промолвила, печально подперев рукой щеку, молодая женщина, когда рассказчик решил перевести дух и глотнуть меда.
— Действительно, — присоединился к ней Ансельм. — Неужели даже следов человека не нашли?
— Не только человека, но и вообще любых животных с горячей кровью, — ответил Милош. — Знаете, это неповторимое впечатление... Я побывал на двух островах, где мы не обнаружили людей. Первый остров был поменьше, и у его берегов паслись удивительные морские животные, чем-то похожие на наших коров. Они доверчиво подпускали нас к себе, мы с моим другом плавали прямо посреди их стада, а они не боялись. Наивные. Они просто не знали, что человека следует бояться. А второй остров сам оказался для нас опасным. Прекрасным, восхитительным и коварным. Дважды мы едва не погибли от зубов и когтей животных, которые напоминают о драконах из наших легенд.
— Ой, ужасть! — ахнула впечатлительная румяная красавица в летах.
— Ужас — не то слово. Но было и другое. Этот мир жил без нас, возможно, веками или даже тысячелетиями. В этом мире зеленели высокие деревья с чудными листьями, похожими на веера и перья. Мы встречали огромные папоротники выше человеческого роста, мы видели ящериц размером с нескольких наших медведей, мы слышали гудение насекомых, какие не кружат над нашими лугами. Этот пугающий, сказочный мир жил, не зная человека, не замечая нашего отсутствия. И тогда, в изумрудном влажном сумраке, я впервые подумал о том, что человек — всего лишь еще одно создание в череде других живых существ. Да, замечательный, да, прекрасный, но — всего лишь еще один неповторимый вид... **
— Ты не веришь в Богов, я помню, — сказал жрец. — И, как я понимаю, там ты остался без веры в предназначение человека, в то, что нам следует быть в мире, что наше существование предопределено и оправдано, является благом. Скажи... как ты не отчаялся? В чем ты нашел для себя опору? Как определял, что надо совершать хорошие поступки? А я не сомневаюсь, что ты совершал — хорошие.
