И только маленькая Адель, которая замечательно устроилась на плечах высокой Петры, радостно визжала, как и полагается ребенку, которому еще не исполнилось полутора лет. Мариуш довольно поглядывал на своих счастливых женщин и думал о том, что обреченность на свободу — не такая уж и плохая штука.
— Молодец, Вивьен, это — тряпичная игрушка. А где деревянная? Нет, это не деревянная, подумай. Правильно, вот деревянная, умничка моя! А где глиняная? — спросил в очередной раз Марчелло и качнул вперед лошадку, любовно сделанную Богданом.
Вивьен удобно устроилась на подушке, служившей седлом, одной рукой держалась за гриву из рогожи, а другой хватала разложенные на полу предметы.* В этот раз она цапнула маленькую глиняную свистульку и засмеялась в ответ на поцелуй Марчелло.
Дверь в комнату распахнулась, и вошел Али, наполняя воздух сладкой свежестью гиацинтов.
— Лапушка, смотри, что есть! Первые цветы, только-только сегодня торговки вынесли! Это гиацинты, понюхай, потрогай, но осторожно, хорошо? Они очень нежные.
— Нежные, — грустным эхом отозвался Марчелло и погладил мягкие каштановые локоны дочки. Поймал руку любовника, прижался к ней губами. Сказал очень тихо, не решаясь тревожить очарованную цветами Вивьен: — Я уже по вам скучаю.
— А мы — по тебе, — уверенно, за двоих ответил Али, опустился на пол и крепко обнял Марчелло. — Как вы тут? Кажется, у Вивьен получается отделять признаки от предметов?
— Не совсем. Она хорошо ориентируется в том, что ей нравится. Нравится трогать разные материалы, и она почти не ошибается. С цветом — то же самое. А с размером пока глухо, да и с количеством. Ты-то из-за чего лицом на гиацинты похож?
Али помог Вивьен слезть с лошадки, озадачил ее мисочками с шишками и желудями и отвел любовника к окну.
— Наш молодой военспец в одиночке повесился. Ни записки, ни одной буквы на стенах... И ведь я вчера только с ним общался! Шахматы по его просьбе принес, забегал в течение дня, мы успели целую партию сыграть. Ничего не понимаю... Расследуем.
— Habibi…
— Все, забудь. Работа работой, а ты уезжаешь на рассвете, и когда мы еще увидимся? Забудь. Сегодня есть только мы.
В деревню въехали в сумерках.
Влажный запах умытой талыми снегами земли кружил голову, ощущение простора, простоты и звенящей тоски пьянило, пленяло городского жителя. Марчелло жадно впитывал в себя все цвета, звуки и запахи селения, где ему предстояло жить в ближайшие несколько месяцев, но сердце то и дело екало. Не обернуться, не взять за руку, не спросить, даже не поймать взгляды — прямой, озорной, зеленый и туманный, далекий, карий.
Рядом с ним на передке телеги сидел Милош, который правил лошадью. Он собирался погостить пару дней в деревне, пообщаться с крестьянами по поводу грядущих работ, поглядеть семена и клубни. Если повезет, надеялся выпросить у жреца часть его участка под фасоль и тыкву. По словам Герды выходило, что земля в ее родном селении была для них пригодная.
Ну что ж, вдвоем всяко лучше.
У ворот их встречали. Тонкая фигура в длинной, в пол, рубахе, слабо освещенная фонарем, казалась призраком на фоне мощных столбов. Ансельм, удивительный жрец, успевший подружиться с вольным братом Буэнавентурой, который сжег его храм.
— А я уж и ждать отчаялся, — улыбнулся Ансельм. Будто еще один фонарь затеплился.
— Дорогу развезло, телега провалилась — насилу вытащили! — смущенно оправдался Милош и в качестве доказательства похлопал по своим изгвазданным штанам. Точно такой же красоты штаны были на Марчелло.
— Ничего, это мы поправим! Идемте же, идемте, покажу, где пристроить лошадь, и стол давно накрыт! По весне скромно, но — чем богаты, — не менее смущенно ответил жрец.
Дом, две трети которого занимала больница, стоял с таким незыблемым, спокойным, широким видом, словно не только врос в землю, но и сросся, слился с ней на веки вечные. Марчелло провел рукой по темному, внушительному бревну и вполголоса спросил у Милоша:
— Что это?
— Дуб, причем очень качественный. Бывший жреческий дом! Тут поблизости нет ни одной дубравы, видишь, специально издалека привезли.
В оставшейся трети дома, где жил жрец, нынче было шумно и людно. Охочие до новостей и столичных сплетен селяне плотненько сидели на лавках. «Как голуби под крышей библиотеки», — мысленно усмехнулся Марчелло.
— Проходите, проходите же! — приветливо суетился Ансельм, усаживая гостей в торце стола и пододвигая к их тарелкам миски с жареной на сале картошкой, печеной репой и гречневой кашей с грибами. Деревенские подтянулись к угощению самостоятельно. Жрец снял с полки за шторой мутную бутыль с будто бы бесцветной жидкостью. — Вина, увы, давно не держим, а самогон отменный, на вкуснейших корешках! Устали, небось, с дороги-то, отведаете?
Марчелло краем глаза заметил, как Милош едва не поперхнулся. Ну еще бы, у него после смерти матроса Джека самогон на корешках радостного отклика не вызывал. Историк ответил поспешно за обоих:
— Благодарствуем за заботу! Но, не обижайся, мы к хмельному не привыкли.
