Избы Погорелки выстроились на гребне высокого берега, с которого открывается восхитительная, захватывающая дух панорама плавной дуги привольно текущей Ветлуги. Оба ее берега – бесконечный, когда-то спасительный для беглых приверженцев старой веры глухой лес, уходящий далеко за синий горизонт. И над всем этим высится царственная лазурь неба – необъятного, величественного, каким его можно увидеть только с высокого берега, когда стоишь выше линии горизонта, как в «Виде на Толедо» Эль Греко. Весенняя Ветлуга широко разлилась, затопив низину между деревней и лесом. На крутом косогоре, спускающемся к реке, на радостно воскресшей пасхальной зелени майской травы там и сям темнели серые баньки. Вот он, космос русской жизни, – живоносная река, душеспасительные леса, вечно умирающая и неизменно вновь воскресающая природа, которая от сотворения мира тихо делает свое великое дело. «Бог наш на небеси и на земли вся елика восхоте сотвори!» Таким было мое первое впечатление от увиденного.
Уже не один год Эдик проводил летние месяцы на Ветлуге. Там же обосновались и его друзья: актер Петр Вельяминов, женатый на сестре жены Эдика, любитель ловить уклейку Саша Флешин, отсидевший несколько лет за спекуляцию «тамиздатом». В соседней деревне Микрихе жил литератор Толя Лейкин с Таней Ольшевской. Художников Илью Кабакова и Володю Янкилевского Эдик тоже соблазнил купить там дома. Были и другие московские дачники. Илья Кабаков придумал в духе черного юмора название для этого поселения – Большие Жидовичи.
Дом Эдика, старый, покосившийся, с высоким крыльцом; из сеней проход в комнату, посреди которой хозяйкой и хранительницей дома стоит большая русская печь. К приезду печника Кости нам предстояло ее разобрать.
В Погорелке есть убогий продуктовый магазинчик, купить в котором практически нечего, поэтому Эдик привез с собой много консервов. Когда я полез укладывать привезенное в погреб, оказалось, что в нем целый штабель тушенки и прочих банок. Я удивился:
– Да у тебя тут запас на целый год! Зачем еще вез?
– Я куркуль, – засмеялся Эдик.
Несколько дней мы с ним разбирали русскую печь. Очищали и складывали кирпичи, выгребали толстый слой утепляющего топку песка. К приезду Кости работу закончили. На оставшемся фундаменте он сложил новую небольшую, оригинальной конструкции печку. Погода стояла солнечная, и я занялся огородом, начал копать грядки для посадки разной зелени. Но вдруг небо затянуло тучами, и… посыпались крупные хлопья густого снега! Эту нежданную капризную причуду русского климата я успел сфотографировать.
В Погорелке я впервые жил вместе с Эдиком и впервые стал свидетелем его поэтических шалостей. Проявлялись они несколько необычно. Просыпаясь по утрам, он, сидя на кровати, со смехом изрекал какой-нибудь стих, то ли приснившийся ему, то ли утреннюю импровизацию. Эти были двустишия и четверостишия, достойные капитана Лебядкина, но лексически не всегда пристойные. И в последующие годы я иногда слышал от него подобные вирши. Тогда я их не записал, а теперь уже не помню. Запомнилась лишь переделка пушкинского стихотворения, которую Эдик придумал гораздо позже, года за два до своей смерти.
В один из дней Эдик, заядлый рыбак, сказал, что пора бы нам съездить на рыбалку. Мотор на лодку решили не ставить, гребли веслами. Эдик много раз рассказывал мне о своих рыболовных удачах на Ветлуге, о пойманных им больших язях, щуках и жерехах, но в этот раз мы, просидев на реке несколько часов, вообще ничего не поймали. Поплыли домой. До берега оставалось метров тридцать, когда из-за излучины реки неожиданно появился большой быстроходный катер и направился в нашу сторону.
– Рыбнадзор! – тревожно сказал Эдик. – Сейчас нерест, ловить еще запрещено.
– Но у нас и нет ничего…
Катер причалил вплотную к нашей лодке. Молодой инспектор, увидев удочки, потребовал предъявить рыбу. Он осмотрел лодку – рыбы у нас не было. Видимо, он решил, что мы ее спрятали, и собрался составлять протокол за незаконный лов. Наши попытки оправдаться настойчивый инспектор и слушать не хотел. Но речь его была странной, и по его манере говорить мы поняли, что он нетрезв. Тогда Эдик решил пойти на него в атаку:
– Да ты вообще не имеешь права предъявлять претензии, ты же пьяный! На тебя на самого надо протокол составить!
Инспектор спокойно объяснил, что он нисколько не пьян, а речь у него такая, потому что он контуженый. Крыть нам было нечем. Возникла минутная заминка, но Эдик быстро нашелся:
– А ты N.N. знаешь?
– Конечно, знаю.
– Это мой друг! – сказал Эдик не сморгнув глазом.
