И в заключение еще одно примечание. Ощущаю ли я полотна изо дня в день одинаково? Конечно же нет. Восприятие деталей и полной картины изменяется в соответствии с настроением и концентрацией. В определенной степени смотрящий превращается на миг в соавтора произведения искусства. Записанное мной здесь – это моментальный снимок (сделанный 16 и 17 мая 2013 года). Возможно, завтра я на все взгляну несколько по-другому. В общем-то я даже жажду этого. Мне кажется, что Эдик и его исполненное поэзии творчество приглашают рассматривать картины не как завершенные, отнюдь, он готов вновь взмахнуть кистью и в наших умах, наших фантазиях.
За почти полвека знакомства с Эдиком Штейнбергом память накопила много, и я пока еще не успел разобрать и как-то систематизировать ее запасы. Судьба удивительным, и я сказал бы даже мистическим, образом не раз сводила и перекрещивала наши с ним пути. Эти таинственные пометки на полях страниц прожитой жизни требуют осмысления. Возможно, когда-нибудь о них напишу. А пока наудачу вытаскиваю из памятного вороха небольшой фрагмент, который мне душевно дорог не только лично пережитыми чувствами и размышлениями о русской жизни, но и тем, что они, как позже выяснилось, оказались в общем идентичными тем невысказанным чувствам и размышлениям Эдика, которые бродили в нем, ища своего воплощения в живописи.
В мае 1985 года вдвоем с Эдиком мы поехали в деревню Погорелку на Ветлуге, где у него был дом. Эдик не раз звал меня туда, уговаривал купить там избу, но течение жизни относило меня в другую сторону. И вот теперь я выбрал время посмотреть давно заочно меня волновавшие, но известные мне лишь по книгам места, которые оставили отметины, рубцы и шрамы в истории русской жизни.
Всю дорогу я был за рулем его «москвича» – Эдик не любил водить машину. По пути, не доезжая до Погорелки, мы заехали в Семенов к его приятелю плотнику Саше Швецову. Город Семенов когда-то славился своими ложкарями и знаменитым ложкарным базаром. Но это было в далеком, кажущемся уже нереальным прошлом, а теперь, в 1985-м, была очередная смена кремлевских начальников. Год этот был не сытным, особенно в провинции, и Эдик привез в подарок Саше большую корзину продуктов. Когда мы с этой тяжелой ношей поднялись на нужный этаж коммунального дома, в квартире никого не оказалось – Саша еще не вернулся с работы. Эдик предложил оставить корзину на лестничной площадке около двери и пойти погулять по городу. Корзина была не закрыта, в ней лежали дефицитные колбасы, сыры и прочая снедь.
– Ты что, соседи украдут! Я отнесу ее в машину.
Эдик улыбнулся:
– Не бойся, старик, никто ее не тронет – в Семенове не воруют.
Мне трудно было в это поверить, оставить продукты на лестнице я не соглашался, но мои доводы не помогли – Эдик настоял на своем. И даже от предложения чем-нибудь накрыть продукты он отказался. Скрепя сердце я оставил корзину перед дверью. Часа через полтора мы вернулись. Корзина, как я и предполагал, исчезла!.. Я укоризненно посмотрел на Эдика. Он засмеялся и позвонил в дверной звонок. Саша и его жена были уже дома, а нетронутая корзина стояла в прихожей. Я знал, конечно, что когда-то здесь были поселения староверов, но сомневался, что их традиции честности сохранились и при советском режиме, первой заповедью святцев которого было «Грабь награбленное!».
К ужину пришел друг Саши – печник Костя. Эдик просил его построить в Погорелке вместо разваливающейся русской печи небольшую печку с плитой. Костя пообещал приехать через неделю. Застолье с водкой и разговорами затянулось до полуночи. Потом хозяйка приготовила нам с Эдиком кровать с большими пышными подушками, и мы, утомленные долгой дорогой, мгновенно заснули.
Утром мы продолжили наше путешествие. Перед Погорелкой дорога кончилась, нужно было ехать через широкое паханое поле.
– Только бы нам на нем не застрять, – волновался Эдик, – а то придется искать трактор.
Но дождей, видно, не было, поле не раскисло, и трактор нам не понадобился.
