Начну по-порядку. 2 мая, с пустым китайским чемоданом и в потертом пиджаке, я спустился в Европу, сразу ошеломившую меня невиданной показухой и богатством. И приземлился в неведомом краю, где все наоборот. Слава Богу, я не ночевал на улице, а в мягкой постели в обнимку с Анной. Назавтра я как угорелый австралийский дикарь блуждал в потемках огромного, совершенно азиатского города. Затем нас затащили к венцу в русскую церковь попа Алексея Князева. Был пост, но епископ Георгий, бывший военный летчик 14-го года и совершенно святой человек, разрешил венчание «в порядке исключения». 9 июля в церковь собралась толпа «родных и знакомых», нас поставили под венцы, и я зарыдал! Мне стало страшно. Я был совсем один в кругу чужих и чуждых мне людей. Вечером весь нарядный народ собрался у знакомой бабы с садиком. Там я нажрался как свинья и повалился с попом Алексеем под куст.
После свадьбы наступили постные деньки с авоськой. До отъезда на юг, где постоянно живут родители Анны, я разыскал в Париже кучку русских старичков, давно застрявших в искусстве. Они сразу напугали меня «невероятными трудностями», но я хорохорился и сказал, что у меня их не будет! По прошествии трех месяцев «туризма» я засел красить и написал штук 20 картин среднего размера, потому что 50 отборных картин оставил в Москве, на попечении Ольги Анатольевны Серебряной, не смог их выкупить у государства!
А 15 сентября меня начали бить по морде и в шею! Знаменитый галерейщик Жервис, с которым меня свели, лукаво похвалил мои произведения и отфутболил к Дине Верни, которая «занимается русскими художниками». Мое нежное сердце не вынесло грубости, я начал хандрить. После трех заходов с улицы в галерею Флинкера, Факетти и той же Дины Верни, где меня принимали как ненормального, у меня началась черная меланхолия.
Эд, ты меня знаешь как облупленного. Работаю я много и буду работать, потому что рисование лечит мою жизнь, но как его сдать людям – вот проклятый вопрос! Как сдать «русское искусство»?
Эта совершенно для меня непосильная задача камнем лежит на душе, и чувствую, что один с ней не справлюсь.
Совсем на днях увидел Женю Терновского. Он от меня шарахнулся как от прокаженного, и не узнал, и перепутал. Потом кое-как объяснились, он успокоился и убежал с тетрадкой под мышкой.
Хожу на курсы, учу французский. Язык не лезет в старые мозги, но мало-помалу начинаю строить фразы по магазинам и музеям.
Выставок тьма и потемки, но ничего путного, никаких взлетов. Серость, духовное убожество и показуха. Потом, страшная мешанина от букетов с улицы Горького и дурацких кошек, до наглого «минимализма», где на большом холсте стоит одна точка карандашом и объяснительный текст автора!
В Париже с особой остротой я обнаружил разницу устремлений «московского художества», которое справедливо упрекают в провинциальности и отсталости, и работу местных артистов. Наши сверстники занимаются совсем иным искусством. Например, «абстрактивизм» Немухина здесь изжил себя двадцать лет назад и на сцену явились «фигуративисты» с символическим лицом «арт-нуво» начала века, которых у нас нет. Михайло Шемякин, выставку которого я видел в Париже, попадает в эту струю и хорошо кормится. А других я не вижу, ни «тут», ни «там». Очень много «гиперреализма», но лучшего качества, чем у Булатова или Жилинского.
Мой стиль не переменился. Я продолжаю московскую линию «персон и знаков». Теперь намечается перелом к «чистой, живописной абстракции», но сознание у меня остается всегда «предметным». Сейчас я сделал фото с картин и позднее вышлю тебе в письме.
Ну вот, старина, мой первый отчет для тебя!
От Роберта и Кристины Коренгольдов, которых я видел и на свадьбе, и недавно в Париже, передают пламенный привет тебе и Гале, и Звереву (при встрече), и Акимычу, и Валентине Георгиевне.
Старина, уверен, что увидимся, Москва не за горами!
Галю сердечко обнимаю и прошу прощения, что смылся, не позвонив! Старик, была большая суета и каша в голове!
3
Старик, Эд, привет!
Давно получил от тебя великолепное и длинное письмо – спасибо! А 3 числа сего месяца пришел ко мне г. Марамзин и притащил твои чудные деревенские фотографии; сытая собака под столом, артист в халате, мужик на крыльце, старые бревна!..
Сначала, старый, я начал сочинять длинное письмо о парижской жизни, потом, перечитав, увидел, что написал дерьмо, повсюду «пальцы в небе». Его я разорвал и пишу покороче и, кажется, вернее во всех отношениях.
Вместо «парижских тайн» сразу оглоушу московским событием: меня там, в Москве, обокрали, очистили мой подвал!.. Старый, сидя в далеком Париже, я не могу в точности представить размер грабежа, но один вид погрома бросил меня в черную меланхолию и бессонницу: как быть, что предпринять?
Здесь же я вкусил все сладости жизни. Ездил в Монте-Карло с картиной, купался в грязном море, купил кепку, продал одну акварель за 500 франков, 20 работ отослал в Америку, в галерею какого-то Фогеля-Кляйна.
