Вот, старина, немного о себе. Лето, как это было давно, проловил рыбу у себя в деревне, и с нетерпением жду другого.
Большой привет супруге, знакомым и всем, кто обо мне помнит. Галя тебя обнимает и поздравляет.
Не забывай, пиши.
7
Эд! Здравствуй!
Не кисни, старик! Ты – настоящий художник! Все твое рисование есть подлинное творчество! Конечно – завал! Но, продай все! Учись у Рабина, у него нет завала!
Не жди худшего, когда картины осиротеют, останутся без присмотра и сгинут. Ищи нового Костакиса, продавай все!
В Париже, чтоб кормиться, нужны «ангелочки с крылышками» или картинки «а-ля Буше», побольше секса и навоза. Чтоб протолкнуть настоящее, надо иметь глотку и большие кулаки, пыль в глаза. Павел Третьяков! Это же великий человек! Он и картины, и людей спасал от нищеты и забвения. Таких здесь нет, и не предвидится.
Старик, мне плохо. Разбит, апатия, скука – вот мои постоянные спутники в Париже, мало того, в свои сорок лет я устал и хочется спать, задернув черные занавески. Судьба Фалька, плюнувшего на Запад, совсем не успокаивает. Он получил московский чердак и заказ, и мне переться на брянское болото и раскрашивать заборы лесникам! От постоянной нехватки денег я приспособился фабриковать краски сам, а холсты прошу из Москвы. Красивые идеи в таком переплете теряют свою привлекательность, но иного выхода нет. Примеры Сезанна и Ван Гога для меня недействительны. Один сын банкира, другой брат галерейщика!
Я убежден, что судьба людей культуры кочует вне «социальных потрясений». В 27 году Малевич возвращается домой, в Ленинград, а писатель Замятин хлопочет о выезде за границу. В 37 году, когда в Совдепии тряслись от страха, Билибин, Куприн, Фальк, Альтман вертаются назад! В 47 бьют «космополитов», а целые косяки Толстых, Волконских, Кутузовых едут в Россию!
Я думаю, если завтра судьба погонит меня в Брянск, я безропотно туда поплетусь, потому что судьбу ломать нельзя!
Что делают «наши»?
Левка Нусберг как угорелый носится по Европе, просит «стипух». Париж не понял и не принял его «кинетизма». Даже Рагон изменил!
Эдик Зеленин слоняется по улицам и высматривает по витринам «модные веяния», чтоб не опоздать в буфет.
Вася фонарщик в австрийской деревне рисует «монастырь» за жилье и дрова.
Лида Мастеркова заперлась от людей. Работ нет, денег нет.
Сашка Глезер развозит свою коллекцию с «грузинским кинжалом» за поясом. Не знаю, на что он живет, но заметно постарел и опустился.
Недавно читал «открытое письмо» Рабина-Жаркова. Да чего же наивно! Еще раз убедился, что желающих «вольного запада» надо за свой счет, как это было в 20 годы и теперь в Польше, Венгрии, отправлять учиться и колотиться в Европу. На вокзале я встретил молодого поляка, который с пачкой акварелей приехал завоевывать Париж. Валюту он пропил в кафе, комнату не снял и автостопом возвращался в Варшаву, поджидая грузовик с лошадями.
Эд, нельзя ли тебе «натюрмортным образом» проскочить в «мосх», чтоб потолкаться в Париже? У тебя ведь полно там знакомств, пусть запишут. Или пусть отпросится Галя написать трактат о французском кино, а ты с ней заодно? Старик, Париж, даже мельком, туристом, надо видеть в упор. Вернешься другим человеком.
Посылаю тебе монографию Карла Кораба. Он сейчас очень моден в Париже. Могу выслать кое-что из советской поэзии – составь список. Мне хотелось бы иметь:
Л. О. Пастернак, «Записки разных лет», изд. СХ, М., 1975;
К. Коровин, «Письма, рассказы»;
С. Щедрин, «Монография»;
Малявин, «Монография».
Если сумеешь достать, посылай с центральной почты, там хорошо пакуют и отвечают за доставку.
От Анны горячий привет!
Целую Галю.
Твой беспризорный друг
8
Дорогой Борода!
Ну вот, встретил свое сорокалетие. Встретил, как самый богатый художник Москвы! – все картины, а их около пятисот, находятся при мне, а в кармане пустота!
Спасибо тебе, старина, за книгу, спасибо за быстрый ответ. Искусство, кто-то сказал, это то, что говорится шепотом. Моранди, Саврасов, малые голландцы этот шепот знали. Знает его и Кораб. Скромный, большой художник. Сплав итальянской метафизической школы с «сюром» – даже это проходящее в культуре идет ему на пользу и благо.
Истина – это нечто вечное, статичное, видима и невидима, и дело тут не в открытии нового, а в припоминании вечного. На этом живет все подлинное в культуре. Истина, как и Божественное, может проявляться в пространстве и времени, а может и оставлять пространство. Наше время – богооставленное время. Теперь все географии мучительно стремятся к освобождению, но свобода обернется тайной, и человек получит то, что он не хотел.
