Ты сказал замечательную фразу: «там все живут на головах», и картинка годится для эмиграции.
Я получил письма из Израиля. Там Гробман, Серкин, Стесин, Галацкий. Сплошная истерия и рукописные самоделки! Галацкий просто стонет, мне легче, я вечно жил в подвале и не обедал по «клубам», а Галацкий потерял квартиру, дачу в Ильинском, «Москвич», семью.
Про Збарского ходят самые фантастические слухи. Одни говорят, что он «главный художник» в Израиле, другие утверждают, что он подался в Америку и пьянствует на задворках «русской общины». Жить тяжело даже отпетым проходимцам. «Русские идеи» на Западе никому не нужны, тут своих идей навалом, и насчет «полной реализации своих возможностей» возникает непроходимый лес. Я боюсь делать скороспелые выводы. Даже в отношении утомленного «академика» Ситникова – а вдруг выскочит в люди! но никаких достижений лично я не вижу.
Наш друг Женя Терновский кормится при русском журнале. Живет в ожидании жены с дочкой, извелся от тоски, но опрятно одевается в галстуки. Его «хозяин» Максимов, которого мы кормили лапшой в Тарусе, теперь походит на бронзовый монумент. Вокруг крутится невообразимый сброд литераторов, философов, политиков, просветителей. Все хотят жрать, все хотят славы, все хотят быть первыми.
Недавно в Париж явился прохвост Глейзер. Не знаю, где он обретается, не видел, но судя по всему, директор «тайт-галери» из него не получится, кишка тонка.
Первым художником здесь идет Марк Шагал, на большие деньги вышли Матье, Сулаж, Буфе, Фолон. Денежные тузы их охотно скупают.
Как говорил проходимец Глазунов: «все одинаково». В здешнем мире огромное значение имеют «левые» – газеты, дома культуры, радио, выставки. Затрудняюсь сказать, что это за звери, но их значение в Париже чрезвычайно велико.
Я не успею писать тебе к Новому Году и теперь поздравляю с Рождеством Христовым и желаю счастья, моя баба присоединяется, потому что давно знает и любит вас.
На этом, дед, разреши закончить сумбурное письмо и понадеяться, что вскорости ответишь.
П.С. Напиши точный размер головы, чтоб выслать кепку наверняка.
Что с твоей мамой, серьезна ли болезнь?
4
Дорогой Борода.
Начну, старик, с того, что я похоронил 10 числа маму. Она умерла в Сочельник, под Рождество Христово, на наших с Галочкой руках. Два месяца я не вылезал из больниц, все надеясь, что это не случится. 14 числа был девятый день ее смерти, день рождения Преподобного Серафима Саровского. Добрый Серафим молится за нее.
Мне стало спокойно, и я сел за работу.
Когда маму отпевали, после крестили мальчика. Знаешь, мы как-то не замечаем знаков, а вот смерть мамы, смерть под Рождество Христово – это день рождения и смерти, это я увидел в час отпевания.
Старина, было много народу: Холин, Мишка Одноралов, и Мика, и Володька Аниканов, который очень плакал. Смерть мамы собрала многих и открыла мне тайну – она была очень добрый человек.
Хорош я был бы, если б оказался где-то и не смог закрыть ей глаза. Это очень реально и можно проверить только собственным опытом.
Я получил от тебя письмо, где ты пишешь, что весь мир принадлежит «левым». Конечно, я не знаю очень многого, но знаю точно, что Господь создал этот мир и пришел в этот мир в образе и подобии человека и мир принадлежит Ему. Никакие идеологии, ни «левые», ни «правые», не могли выдумать ничего более красивого и подлинного, чем Божье создание человека. А когда человек превращается в «человека-бога» – это безобразно и пахнет уголовщиной. Да что говорить, ведь у тебя свой опыт жизни. Мы ведь родились, как сказал вчера мой приятель, после потопа (это, конечно, образ), и это реально для нас, родившихся в России. Я это заметил на разных уровнях духа, и в той же культуре.
Сегодня многие пластические открытия 20-х годов не выдержали время. У Бога нет времени, и только немногое в культуре получает это право.
Возьми Поля Сезанна. Его творения – это подлинные храмовые симфонии, это подготовка смерти к воскрешению. Он это нашел в природе.
Возьми факты его жизни: полная аскеза на монашеском уровне, боязнь греха, работа, как дыхание. Я его творчество больше готов рассматривать не через историю искусств, а через что-то другое. Есть такое выражение «богооставленность», и думаю это применимо к культуре. Сезанн что-то подобное знал, и в этом его величие. Потом время взяло его эстетику и вывернуло так, как могло вывернуть наше дикое время. Сезанн ничего не открывал, а только напоминал забытое.
Чувствую, что трудно работать, но работа для меня акт спасения…
Хотелось бы с тобой увидеться, но сегодня я могу уехать совсем из России, но не приехать к тебе в гости. Это абсурд, но это так. Уехать совсем это страшно. Страшная штука жизнь – как выражался правильно Сезанн! – а здесь земля помогает, и это не абстракция…
