– Я проработал 20 лет. Первая картина была написана самостоятельно в 1957 году. Половина с натуры, половина от себя. Потом многие годы я работал с натурой. Пейзажи. Обожал малых голландцев, был воспитан на них. Тогда же в Пушкинском музее ничего не висело. Стали выставлять только после смерти Сталина Ван Гога, французов… Шок был от этого. Знаешь, полезно ничего не знать. Ты сам вдруг себе открываешь… Сначала у меня был пейзаж, потом – натюрморты. Камни, раковины. Потом, конечно, огромное впечатление, сравнимое с шоком, от Врубеля, Борисова-Мусатова. Этот художник похоронен в Тарусе. И Боря Свешников, который мне открыл целый пласт литературы символизма: Блок, Андрей Белый, Гоголь. Это были мои университеты. А потом уже пошел экзистенциализм, когда я стал рисовать. Постепенно органические формы переходят в геометрические. Боря Свешников был большим трудягой – вставал утром и рисовал до позднего вечера. В стол. Тогда же все рисовали в стол. У него тоже было поражение в правах – 101-й километр. Так началось мое развитие. Я перешел на натюрморты-камни, потом постепенно перешел к геометрии. Это было связано с сюрреалистом Ивом Танги. Мне привезли книжку, я его первый раз увидел, как-то связал его с малыми голландцами – огромная высота, небо, земля. Это была какая-то странная связь между этими камнями, которые у меня есть в коллекции. Было влияние европейское. Французское и русское. А что касается первого русского авангарда, который я начал расшифровывать, – это пришло позже, когда я уже самостоятельно подошел к абстракции. Потом я познакомился с Николя де Сталем. Это 70-е годы, у меня даже картина написана в его честь. Тогда еще этого художника никто в Москве не знал. Я не очень любил авангард, в частности Малевича. Я его мало знал, но я его мог все-таки видеть у Георгия Дионисовича Костаки, с которым я был знаком. Большое влияние было позднего Татлина. Цветы, мясо… Потом я начал как ученик расшифровывать. Что же это такое? Какое содержание у этого квадрата? Потом я встретился с Женей Шифферсом. Ты его знаешь. Он, по-моему, нас и познакомил. Это был третий персонаж в моей жизни, который произвел на меня огромное влияние. Я ему очень многим обязан. Во-первых, персонализму его невероятной личности. И, конечно, образованности. Он меня со многим познакомил. Познакомил с русской философией. Начал мне подсовывать книги: Соловьева, Трубецкого, Флоренского. Мы все прошли через все это. Были две книги – история церковного раскола. Я не помню фамилию этого автора. Там я вычитал, что у хлыстов были геометрические иконы. Я увидел, что у языка геометрии может быть разная трактовка. Это и религиозный аспект, и философский, и пустота Востока. Что угодно! И второе. На геометрии стояла Византия перед христианством. Вот откуда у меня все это. И я до сих пор это разрабатываю. С одной стороны, связь идет от философского пространства, которое я мало знаю, но, повторяю, я интуитик. Лучше заниматься Плотином, чем рисовать неизвестно что. Тут и проблема времени, и проблема пространства, и проблема экзистенциализма. И второе. Я понял, что уже тем языком, который существует, нельзя себя выразить. Я всю жизнь рисовал только для себя. Может быть, это гордость, но для меня зритель не существует. Мне кажется, что в мире свободы нет. Это все абсолютная абстракция. Свобода есть у каждого человека. То, что мы понимаем под свободой. Поэтому навязывать зрителю нечто такое, что ты еще и сам не знаешь… Монструозные картины… Ты понял, о ком я говорю. Художник имеет право на многое. Для меня так – если зритель ответит картине, он существует, а нет, так это проблема его свободы, а не моей свободы. Так я живу до сих пор. Проработав в стол много-много-много лет, я женился на Галочке. Был круг художников, который один чешский авангардный искусствовед назвал «Сретенским бульваром». Он уже умер. В 1968 году Прага была свободной, у них были уже контакты с Западом, он приезжал, читал лекции. У нас была очень интересная жизнь. Это, конечно, отчасти мифология, но все-таки существовало такое братство между художниками, где общей была проблематика метафизики. Идеологом был Женя Шифферс. Туда входили Кабаков, Янкилевский, я, Пивоваров, Гороховский. Собирались у меня и на территории мастерской Ильи Кабакова. Помню, Пятигорский читал лекцию. Так происходило до «бульдозерной выставки». Я был против участия в этой выставке. Бульдозер и искусство – это разные департаменты. Есть режим. Но я могу подчеркнуть. Я, благодаря этому режиму, стал художником. Я думал о совсем других проблемах.
– Возвращаясь к первому авангарду, ты пришел к стилю самостоятельно, а потом стал его изучать.
