Меч и ятаган полностью

– Ерунда! Со мной все будет в порядке. Я просто спрячусь и посмотрю, как пройдет вручение, а потом расскажу тебе все до мелочей!

До рассвета Марии нужно было сделать еще одно дело – найти подобающую одежду. То, что ей требовалось, она легко взяла в доме родителей, даже не разбудив их.

Тремя часами позже началась служба. Старый великий магистр, одноглазый испанец де Омедес, умер, и состоялись выборы нового. Им стал француз Клод де ла Сангль, суровый и порядочный человек. Поверх простого черного плаща с капюшоном у него на шее сиял восьмиконечный золотой крест.

Его свита состояла из двадцати рыцарей, среди них бóльшая часть Священного капитула, в который входили главы лангов Оверни, Прованса, Франции, Арагона, Кастилии, Англии, Германии и Италии – восьми национальных групп ордена Святого Иоанна. За ними шествовали несколько рыцарей Большого креста – самые старшие и уважаемые члены ордена. Затем стояли избранные мальтийские аристократы, потом священники и простые братья, которые сидели на почетных местах вдоль нефа. Был там и Маттеус Карнох, с нетерпением ожидавший появления своего творения. Крайне редко на острове в одном месте собиралось столько представителей дворянства и Церкви одновременно.

В самом конце зала оставалось немного места для простолюдинов. Среди них и затерялась Мария Борг. Ее фигуру скрывал черный плащ, а лицо – барнуза. Одеяние было тяжелым, в нем было ужасно жарко и тяжело дышать. Ей приходилось все время поправлять капюшон и вуаль, но зато не было ни единого шанса, что ее кто-нибудь узнает.

Службу вел монастырский капеллан. Монах пропел песнь Симеона Богоприимца, его низкий голос гулко разносился под сводами церкви. Затем последовали молитвы и песнопения. Великий магистр произнес торжественную речь о примирении ордена и духовенства Мальты, объявил о планах постройки новых фортификационных сооружений и привоза больше зерна с Сицилии. Он говорил по-французски, поэтому Мария, а также три четверти присутствовавших дворян, монахов, священников и, конечно же, весь простой народ ни слова не понимали из его речи. Мария попыталась разглядеть Сальваго, но в церкви собралось слишком много людей. С сожалением она отметила отсутствие епископа Кубельеса, который, вообще-то, должен был сидеть на почетном месте рядом с великим магистром, но его заменял архидьякон Мдины, помпезный и недалекий человек.

Великий магистр закончил речь, четверо священников, в том числе архидьякон, встали с мест и двинулись к столу для вручения подарка. Взяв огромный серебряный поднос за четыре угла, они торжественно понесли его, затянув хорал, и поставили перед де ла Санглем.

– Ваше высокопреосвященство, во имя Отца и Сына и Святого Духа примите от нас этот дар – символ победы света над тьмой, – торжественно произнес архидьякон, и великий магистр благосклонно кивнул.

Собравшиеся в церкви подались вперед, чтобы разглядеть шедевр Карноха, произведение искусства, которому суждено навеки украсить алтарь часовни Святой Анны в форте Сант-Анджело. Такие свечи предназначались для услады глаз, их никогда не зажигали. Такие свечи делались на века.

Архидьякон изысканным движением сдернул с дара алое покрывало. Далеко не сразу все осознали, что предстало их взорам, и в церкви воцарилась звенящая тишина. Наконец кто-то ахнул, кто-то забормотал слова молитвы. Маттеус Карнох перекрестился и съежился в своем кресле.

Все собравшиеся лицезрели большой макет церкви Святой Агаты. На звоннице возвышалось серебряное распятие Джулио Сальваго с кроваво-красными рубинами. С распятия стекала настоящая кровь, окрашивая фасад самой церкви. Для тех немногих, кто не узнал распятия, на звоннице красовались инициалы «Д. С.». А под ними маленькими кровавыми буквами на фасаде было четко и красиво написано:

КАПЕЛЛАН ОСРАМИЛ ДОМ ГОСПОДЕНЬ

Великий магистр в гневе воззрился на архидьякона. Священник затрепетал и покраснел так сильно, что стал такого же цвета, как и отрез шелка у него в руках. Наконец, взяв себя в руки, он быстро прикрыл шелком свечу. По церкви прокатилась волна перешептываний и возгласов. Конечно, свечу увидели далеко не все присутствовавшие, однако увидевших было достаточно. Службу быстро свернули, песнопения опустили, проповедь забыли. Благословение длилось вдвое меньше обычного, давал его архидьякон. Он наконец обрел дар речи, но теперь тараторил так, будто у него горел язык.

Дворяне, рыцари и клирики прошествовали к выходу из церкви сквозь толпу расступавшихся перед ними простолюдинов. Спрятавшись среди них, Мария придерживала барнузу так, чтобы оставалась лишь узкая прорезь для глаз. Она разглядывала побелевшие от шока лица достойнейших мужей острова, искаженные яростью лица праведников, безразличные лица, втайне наслаждавшиеся грядущим скандалом, и наконец увидела то лицо, которое искала. Мария даже не знала, что принесло ей больше удовольствия: страдание, гнев или страх, читавшиеся на этом лице. Шел он неуверенно, на лбу блестели капельки пота, взгляд опущен в пол. Он ее не заметил.