– Вот уж ни капельки не сомневаюсь. Ты наверняка готова жизнь отдать за них, – улыбнулся Сальваго. – Интересно, как на костре поведут себя детишки? Или твоя подруга… как ее там? Элли? Что она скажет, если ей к глазу поднести раскаленное железо? – спросил он и по глазам Марии понял, что победил. – Но это все такая морока. Я бы, конечно, пошел на все, чтобы выбить правду из твоих друзей. Но ты вполне можешь положить всему этому конец. Разве ты не понимаешь? Мне надо просто сказать жандармам, что вышла ошибка, и твои… обращенные христиане вернутся к своей обычной жизни. И я оставлю тебя в покое, Мария Борг.
– Чего вы хотите? – тихо спросила она, понимая, что ей не удается скрыть свой страх.
– Для начала поклянись, что перестанешь врать. Чтобы я ни о чем этом больше ни слова не услышал ни от кого.
– Я не вру.
– Прекрасно, – пожал плечами он. – Тогда разговор окончен. Мне пора. У меня еще много дел. Надо вершить правосудие над шлюхами, ворами и маранами.
Каждой клеткой своего существа Марии хотелось сопротивляться, но у нее не осталось выбора, ровным счетом никакого выбора. Елена подвешена в сети, Фенсу и Якобус в тюрьме. Все друзья, какие у нее только были в этом мире, в смертельной опасности из-за нее. Из-за нее одной.
– Не беспокойтесь, – сказала она и кивнула. – Я больше ни слова не скажу об изнасиловании.
– Этого мало, Мария, – встал перед ней Сальваго. – На колени!
– Пожалуйста! Не заставляйте меня делать это! Я больше никогда никому ничего не скажу! Даю слово, а я слово держу!
– На колени! – повторил он, и Мария медленно опустилась на колени на холодный каменный пол. – Изнасилования не было. Повтори.
– Изнасилования не было.
– Поклянись именем Спасителя твоего!
– Вы хотите умножить свои грехи, вынуждая меня совершить еще один? – тихо спросила она, уже не чувствуя даже боли.
– Говори!
– Не было никакого изнасилования. Клянусь!
– Именем Господа моего Иисуса!
– Прошу вас, не заставляйте меня! – прошептала она.
– Именем Господа моего Иисуса!
Мария закрыла глаза и почувствовала, как по щеке течет горячая слеза.
– Клянусь именем Господа моего Иисуса, – едва слышно прошептала она, но знала, что он услышал.
– А теперь ты пойдешь и скажешь то же самое епископу и навеки смоешь это пятно со своей души!
Обратной дороги нет, спорить уже было не о чем.
Конечно, она пойдет к епископу и все ему скажет. Конечно, она должна смыть это пятно со своей души.
Во дворец она ехала как в тумане. В голове все смешалось. Сначала они тряслись в повозке, потом их впустил ухмыляющийся ризничий, и они зашли в покои епископа. Она снова упала на колени, слезы струились по ее щекам. Доменико Кубельес, с добротой и сочувствием на лице, исповедал ее, и она созналась, что солгала. Он прикоснулся к ее лбу и перекрестил, отпуская грехи. Потом помолился за спасение ее души.
Она не помнила. Все происходило будто во сне. Все смешалось, потерялось в скрипе железных петель, когда на нее надели тяжелые колодки и она повторила слова, которые ей велели произнести, она повторяла их раз за разом, во весь голос, даже когда горло сводило судорогой, а губы совсем потрескались, она повторяла их три дня подряд, чтобы их услышали все: рыцари, священники и простой народ.
Священник сдержал слово.
Елену, Фенсу и Якобуса отпустили в один день с ней. Она была рада, что ни они, ни другие жители Мекор-Хаким не видели ее в колодках. Ее видел только отец. Как-то вечером она подняла глаза и заметила его на другом конце площади.
Жандармы сказали, что все их имущество, включая коз, конфисковано. Они вернулись в Мекор-Хаким и начали жизнь заново.
Якобус рассказывал героические истории о том, что перенес в тюрьме, морщась, когда Элли промывала оставшиеся на спине кровавые следы от плетей, но стараясь не ударить в грязь лицом перед Марией. Теперь он восхищался ею еще больше, чем раньше. Он попал в тюрьму, защищая честь Елены. В открытую они об этом не говорили, но Якобус понимал, что у Марии тоже были неприятности, и он решил, что ее взяли по той же причине.
