Наша первая встреча произошла, когда его взял в плен Куст-Али, превосходный мореплаватель, которому удалось потопить галеру ордена и заковать в цепи капитана. Целый год ла Валетт провел гребцом на галере. Мне выпало побывать на том корабле и увидеть, что его, не простого солдата, а рыцаря, уважаемого человека, прирожденного лидера, безжалостно приковали к нижней скамье, где в силу особенностей расположения на него с верхних скамей регулярно стекала моча рабов – людей совершенно не его масштаба, христиан куда более низкого происхождения и положения, чем он. Мне было жалко смотреть на такую потерю достоинства, и я приказал пересадить его на другую скамью, где его обдувал свежий морской ветер, а сверху попадала моча лишь его хозяев-мусульман.
Это был акт сострадания, о котором я ничуть не жалею, просто небольшой знак внимания к лучшему среди врагов. Я знаю, что он оценил мою доброту. От судьбы не уйдешь, и в месяце шаввале 946 года я и сам попал в плен [
Будучи закованным в цепи, как-то раз в порту я увидел ла Валетта, которого к тому времени уже давно выкупило братство. Он ступил на палубу корабля – высокий, горделивый и одетый в цвета своего ордена. Бывший галерный раб сейчас держался как монарх. Он был ученым человеком. В первую нашу встречу он говорил на греческом, испанском и итальянском не хуже меня и гораздо лучше по-французски, теперь же он в совершенстве овладел турецким и арабским, которые, несомненно, выучил за время, проведенное в рабстве. Я похвалил его за знания, отметив, что годы на скамье гребцов не прошли даром и теперь он может обмениваться со мной взаимными оскорблениями на моем родном языке – языке поэзии ислама.
– Почту за честь оскорбить вас на любом языке по вашему усмотрению, маэстро. Однако, учитывая ваше незавидное положение, – он показал на мои цепи, – оскорбления кажутся мне неуместными. Таков закон войны.
– Это лишь очередной поворот судьбы, – ответил я. – Однажды колесо Фортуны снова повернется, и я выйду на свободу.
– Мы оба наверняка хорошо запомним этот день, – добродушно улыбнулся он.
Итак, мы оба сидели на скамье гребцов: де ла Валетт на мусульманской галере, я – на христианской, оба были прикованы цепями. Через три года после нашей последней встречи за меня наконец заплатили выкуп. Де ла Валетт сделал так, что враги пожалели, что отпустили его, так и я, подобно ему, каждый день стремлюсь к тому, чтобы и он жалел, что отпустил меня.
Только неверный может считать такую жизнь прожитой зря! Если бы наши паруса наполнял один и тот же ветер, мы бы стали прекрасной командой!
Как и я, он посвятил свою жизнь служению вере. Сражался за свой орден на Родосе, пока Сулейман не отвоевал у них остров. Был губернатором Триполи, пока я не отобрал у рыцарей этот город. Теперь он строит монастырь на Мальте. В один прекрасный день султан и я заберем у него и это.
Однажды мы с ним встретимся, только я и он. В этом не может быть никаких сомнений».
Кристиан де Врис стоял у входа в хирургическую палатку на небольшом полуострове Сенглеа. За его спиной под нещадно палящим утренним солнцем неспешно крутились лопасти ветряной мельницы, а за ней на склоне горы возвышался форт Сант-Мишель, один из трех фортов, защищавших Великую гавань. Главным был форт Сант-Анджело, видневшийся на дальнем конце полуострова, где находился Биргу. На противоположной стороне самого большого полуострова, недалеко от горы Шиберрас, внешний вход в гавань охранял скромный форт Сант-Эльмо.
