— Попробуй, шпион-недоучка. Думаешь, это тебе как из КГБ в ЦРУ? Не-е-ет, это совсем другое. Можешь попробовать. Только в Индию к тамошним апсарам без меня поедешь. То есть нет… Апсары — это у них на небе, вроде ангелов, а по земле там ходят роскошные падмини — женщины, похожие на лотос. Без меня поедешь.
— Без тебя не поеду! — закричал Иван и кинулся целовать Машу.
На том и закончился разговор.
А бывали темы посерьезнее.
— Слушай, — предложил как-то ночью Иван, — давай все-таки разберемся: вот мы с тобой как Тристан и Изольда все-таки правы или не правы?
Они сидели возле умирающего костра, и последние отблески его были уже слабее, чем серебряный свет поднявшейся почти в зенит полной луны.
— Давай разберемся, — согласилась Маша.
Курнебрал заснул, было слышно, как он похрапывает в глубине пещеры, и можно стало говорить по-русски. При оруженосце они старались не переходить на родной, помня о недюжинной сообразительности и цепкой памяти старого лотианца. Кому это надо, чтобы кельты и бритты обучились русскому и исказили в итоге фонетику и семантику всех европейских языков.
— Давай разберемся. Я тебе сразу хочу сказать, наш любовный треугольник — это дело только нас троих, и больше никого.
— Любовный квадратик, — поправил Иван.
— Треугольник, — настойчиво повторила Маша. — Квадратик наш уехал давно. Так вот. Мы с тобой любим друг друга. Король тоже полюбил меня. Да, да, полюбил, не морщись. И наконец, ты давно и серьезно любишь Марка — как дядю, как отца. Это очень сложный клубок отношений. Нам и самим разобраться непросто, а тут еще бароны! Они не помогают, а мешают. Они влезают в сферу нашего интима без всякого на то права.
— Постой, Машунь, по-моему, ты рассуждаешь с позиций эмансипированной женщины двадцатого столетия. Давай уж тогда поговорим с этими дремучими мужланами о правах человека, о свободе совести…
— Да нет же, Ваня, ты ничего не понял! Двадцатый век тут совершенно ни при чем. Если бы ненавистные нам бароны выступали против моей супружеской измены и требовали соблюдения придворных приличий и только! Если бы! Да им плевать на моральный облик короля и королевы, они просто за власть дерутся. Ну вспомни: они же хотели твоей смерти еще задолго до моего появления. Ты у них с самого начала как бельмо на глазу! Ты, а не я. Понимаешь, если бы этот, прости Господи, Гордон, а также Мерзадух и иже с ними, если бы все они требовали соблюдения Закона, Закона-с большой буквы, я бы первая сказала: «Вы правы» — и подчинилась Фемиде.
— Ой ли?
— Честное слово! Вот тебе крест, подчинилась бы. Нет, не пойми меня неправильно, я бы, конечно, спала с тобой — а как иначе? Я же люблю тебя и хочу быть честной перед собой и перед Богом, но я бы подчинилась Фемиде и приняла безропотно положенное мне наказание. Но в том-то и дело, что нет у них тут никакой Фемиды. То есть какая-то есть, конечно, но они свои же законы нарушают с небрежностью и легкостью почище наших новых русских. «Все мое», — сказало злато. «Все мое», — сказал булат. «Все куплю», — сказало злато. «Все возьму», — сказал булат. Это Пушкин напишет Александр Сергеевич через восемьсот с лишним лет. А они тут сейчас живут по тому же принципу. Нет здесь законов ни для денег, ни для меча.
— Беспредел, — сказал Иван.
— Беспредел, — согласилась Маша.
— Ну хорошо, ты говоришь, что согласилась бы принять наказание. Значит, строго по закону ты готова гореть на костре?
— Да на каком костре, Ваня?! Ты просто не знаешь местных законов. Вот послушай. Цитирую по памяти. Наша ирландская королева Медб отвечает на упреки мужа своего Айлиля в измене: «Я дала тебе договорный дар и утренний дар, в том числе энеклан, ну то есть пластинку красного золота в ширину твоего лица и серебра весом твоей левой руки. Поэтому теперь не тебе, а мне следует искать возмещения — за насмешки и упреки, а ты уже ревновать не должен». Были, конечно, варианты. У валлийцев, например, полагалось, то есть полагается, преподнести золотой прут в рост короля плюс тот же энеклан. Чувствуешь, какой класс! Спи с кем хочешь, только заплати. Наказание — штраф. И никаких казней. Никакого битья палками, как на Востоке. Вот они, мудрые и гуманные кельтские законы. А этот козел Марк — просто самодур. Для него, видишь ли, закон не писан. У него животные инстинкты взыграли, и все: я — начальник, ты — дурак.
— Вот оно что-о-о… — протянул Иван ошарашено.
— А ты думал! У них тут, правда, с гуманизмом некоторый перебор. Вот тебе пример дальнейшего развития подобной юриспруденции. «Салическая правда», свод законов древних германцев, века на два, кажется, попозже. Титул пятьдесят седьмой: «Тот, кто убивает человека, должен уплатить виру его друзьям». Вира — это простое денежное возмещение.
— Слушай, Машка, если вернемся, я в Государственной Думе выступлю. Будет чему поучить парламентариев!
— Как же, этих научишь!..
Интересные были разговоры. И жизнь вообще казалась интересной. Яркой, необычной, счастливой, безоблачной.
Так прошло лето.
А осенью начались первые неприятности.
