«Ну а действительно, — попробовал Тристан рассуждать логически, — чего здесь можно бояться, входя в собственный дом? Автоматной очередью из-за печи встретить тут не могут. Бой на мечах, а тем более рукопашную схватку я выиграю у любого. Делать бомбы местные жители, по счастью, еще не научились, а у купцов хватило ума не везти сюда порох из Китая. Поэтому опасности взлететь на воздух тоже пока не существует. Ну, что еще? Встречаются, конечно, порой невежливые дикие звери, но ведь не зверь же запалил огонек в скиту. А всяческая нечисть и нежить, типа ядовитых драконов и болотных кикимор, живет по своим строгим законам и ни под каким видом в доме под кроватью прятаться не будет».
В общем, Тристан даже в окошко заглядывать не стал, а сразу залихватским ударом плеча распахнул дверь.
На стуле, вытянув длинные ноги в сторону горящего камина, сидел молодой человек огромного роста и благородной наружности. Одет он был достаточно просто, но со вкусом: высокие, с отворотами сапоги, кожаные штаны, блио, отороченное серым мехом, рубашка тонкого полотна. Длинные светлые волосы схвачены были ремешком, а глаза на красивом и мужественном лице смотрели приветливо и дружелюбно.
Еще не разглядев из-за полумрака сваленных в углу тяжелых доспехов незнакомца, Тристан понял однозначно: перед ним рыцарь.
— Как звать тебя, добрый человек? — спросил гость, похоже, совсем не чувствуя себя гостем.
— Тристан Лотианский, сын Рыбалиня Кагнинадеса и Блиндаметт.
— О, как же, как же! Наслышан! Он улыбнулся и, вставая навстречу, протянул Тристану широкую ладонь:
— Ланселот Озерный, сын Пакта Гвинедского и Элейны. Странствующий рыцарь.
— Очень рад, — кивнул Тристан. — Я тоже много слышал о тебе. И действительно очень рад познакомиться.
Тристан вдруг понял, что просто устал от одиночества. А Ланселот к тому же с первого взгляда показался удивительно симпатичным, в доску своим парнем. Знал он одного такого из особой бригады спецназа ВДВ — веселый был, необычайно контактный и совсем не зазнаистый мужик, хотя лет на десять старше Ивана и на целую войну — Афганскую — опытнее. Колянычем его все звали. Погиб под Самашками в мае девяносто пятого. Ланселот был удивительно похож на Коляныча.
Они вскрыли бочонок вина, расплескали по-простецки в деревянные кружки, наломали хлеба, разодрали пополам копченого гуся и просидели за разговором допоздна.
Ланселот в привычной для артуровского рыцаря манере изложил несколько историй, связанных со своими последними подвигами, а потом посетовал, что до сих не видели Тристана в Камелоте, где уж давно есть для него место за Круглым Столом, рядом с Гибельным Сиденьем, ну и Тристан тоже начал рассказывать о себе. Привирать и завираться в лучших традициях логров было ему скучно, и он разоткровенничался, как на исповеди. Ланселот слушал его едва ли не с открытым ртом. Все-таки одно дело: «Бах! Трах! Рассек голову вместе со шлемом до самого подбородка, перерубил туловище у пояса одним ударом меча, вонзил копье в грудь, протыкая латы, да и перебросил рыцаря через голову». И совсем другое дело: «Она нежна, как цветок лилии, и ради лучистого взгляда ее лазурных глаз и трепетного тепла влажных полураскрытых губ я готов проехать всю Британию без еды и сна и переплыть море без весел и паруса». Но еще сильнее такой вот поэзии действовали на Ланселота Тристановы откровения, вроде: «Понимаешь, плевать я хотел, что он — король, а я ленник его, потому что любовь на этом свете важнее всех королевств, важнее всех побед на турнирах и войнах. Понимаешь, Логрия рано или поздно падет, а любовь будет всегда». Ланселот расчувствовался и признался Тристану в своей тайной связи с королевой Гвиневрой. Он еще никому не признавался в этом. О любви странствующего рыцаря к жене короля Артура знали, безусловно, все и давно, но вот о взаимном чувстве со стороны Гвиневры и о том, что поцелуями там дело не закончилось, Тристан услышал первым. Печальные истории двух любовных треугольников были так трогательно схожи, что оба рыцаря ощутили себя не просто товарищами по несчастью, но почти молочными братьями.
Под конец обсудили несколько вопросов практических.
— Правильно ты сделал, что с полпути вернулся, — похвалил Тристана Ланселот. — Ты встретил на дороге Черного Монаха Без Лица, а это верная примета большого несчастья. Но завтра ты можешь смело ехать в Тинтайоль. Ты даже должен ехать, если любишь ее.
— Спасибо, Ланселот. А у тебя-то какие планы?
— Если не возражаешь, поживу пока в твоей избушке, мне бы не хотелось сейчас мелькать при дворе, а ближе к весне поехали-ка вместе к королю Артуру, он действительно давно тебя ждет, и я думаю, А тому времени все утрясется. И у тебя, и у меня.
На том и порешили, сдвинув еще раз кружки с вином на сон грядущий и выпив до дна за дружбу мужскую и настоящую рыцарскую любовь.
— Эх, Тристан, — крякнул Ланселот, поднимаясь, чтобы выйти до ветра, — всех нас губит одно и то же — бабы…
