— И водка, — добавил Тристан по замшелой московской привычке. Слово «водка» сказано было по-русски просто потому, что в валлийском языке перевода ему никакого не было.
— Не понял, — остановился в дверях Ланселот.
— Да это вино так называют в той стране, из которой я родом.
— А-а, — улыбнулся Ланселот. — Вино — да, это точно.
И не стал спрашивать, из какой же такой страны приехал Тристан, если там даже вино не по-людски называют.
Снег все-таки растаял, как всегда тает первый снег во всех странах и во все века. Так что, кроме грязных следов от сапог в покоях королевы, других проблем или неприятностей у Тристана не предвиделось. Все прошло на редкость благополучно. И ночь была страстной и радостной. И даже в какие-то секунды возникало ощущение новизны, ощущение открытия, словно они опять, как тогда на море, впервые познали друг друга. Не только любовь небесная, но и любовь земная на самом деле неисчерпаема в своем разнообразии. Истинные любовники хорошо знают это.
Рассказ Тристана о Ланселоте и Гвиневре еще сильнее подогрел их чувства, а потом, когда подступила усталость и полное расслабление, они не стали спать, а все говорили, говорили, и говорили до самого восхода, и не могли наговориться — так соскучились друг без друга.
— Слушай, — рассказывал Тристан, — когда подолгу сидишь совсем один, столько всего интересного вспоминается, такие любопытные мысли приходят в голову. Иногда очень странные. Вот, например, еще в тот раз, когда меня Марк в тюрягу запихал, я почему-то всю ночь чеченский аул представлял себе. Казалось даже, вот настанет утро, выведут меня, а кругом никакая не Англия, а наш российский Северный Кавказ и родные чечены. Представляешь, так и подумалось: «родные чечены». Когда я последний раз Кавказские горы своими считал? Когда в школе учился, наверное. Потом ведь там напряженка началась, а еще лет через пять — война. Для большинства москвичей чечены — это кто? Бандиты, террористы, лица кавказской национальности. Мы их на фронте духами звали и ненавидели, почти как наши деды немецких фашистов. Но с другой стороны, чечены всегда заставляли себя уважать, они были достойными врагами. И сейчас, когда прошлое вспоминаю, — веришь ли? — они мне ближе и дороже, чем все здешние костоломы, благородных кровей, конечно, зато с неприкрытой тупостью на лицах…
А потом был плен. Ну, строго говоря, не совсем плен — скорее один из предусмотренных вариантов моего внедрения в теневые структуры ихней власти. Но тут мое командование чего-то недодумало. Спасибо, конечно, что защитили от подозрений в предательстве и дезертирстве, но работа моя на ФСБ в горном чеченском ауле получилась никакая. Не было там никаких бандитов и теневиков. Были полевые командиры, были настоящие моджахеды и обыкновенные бойцы, был один мулла и много простых крестьян, любивших жизнь и умевших работать. У таких крестьян я и жил. Помогал им по хозяйству. Формально это было рабство. Коммуняки очень любили такими словами бросаться. Однако на деле кормили там лучше, чем в нашей армии. Вкалывать заставляли по-серьезному, однако не на износ, и не били, и на цепь не сажали. Зачем? Одна-единственная тропа вела из аула в долину, и охранялась она отменно, а если у кого крылья есть — пожалуйста, вперед к обрыву и вниз. Конечно, я думал о побеге, но прежде чем созрел мой план, прошло больше полугода.
— Ваня, а почему ты ни разу не рассказывал мне обо всем этом?
Маша слушала с широко раскрытыми глазами, и стояло в них выражение даже ей самой непонятного восторга. Собственно, что он ей такого теперь поведал? А тем не менее чеченский опыт Ивана Горюнова казался намного важнее всех подвигов Тристана Лотианского. Тут же сказка кругом: драконы, рыцари, короли, маги, а там — все настоящее: и герои, и кровь, и ужас…
— Не знаю, Машунь. Не знаю. Как-то к слову не приходилось, а может… может, я сам обо всем этом забыл. Понимаешь, память человеческая — штука хитрая: все ненужное и вредное прячется куда-то на самое дно и всплывает порой только по мере необходимости. Или… ну да, просто по ассоциации. Я вот сейчас, когда про Ланселота узнал, как у него с Гвиневрой все получилось, как это на нас с тобою похоже, сразу вспомнил старую чеченскую легенду, которую мне дед Хасан рассказывал. Хасан — замечательный был старик. С длинной седой бородищей, всегда в папахе, в халате каком-то, и глаза такие хитрые, прищуренные вечно, но добрые. Историй этих из глубокой древности знал он немерено и пересказывал интересно, сразу на нескольких языках с комментариями на чеченском, а когда уж я совсем переставал понимать, он мне по-русски объяснял. Народностей там всяких на Кавказе тьма-тьмущая, мифы у всех свои, но очень похожие, различаются в деталях, однако имена одних и тех же героев искажены иногда до неузнаваемости, а все это вместе называется…
— Нартовский эпос, — сказала Маша.
— А ты откуда знаешь? — удивился Иван.
— Изучала, — улыбнулась Маша. — В университете. А на Северном Кавказе отродясь не была, к сожалению.
