Выражение «прайд» в данном контексте, было, своего рода, метафорой. Дело в том, что прайдом называют группу ларлов. Термин является гореанским, но, как и очень многие слова в языке Гора, что не удивительно, учитывая путешествия приобретения, он был взят с другого языка, в данном случае, из английского.
— Я уже жажду приступить к делу, — заверил его я.
Признаться, я уже давно задумывался о возможных новшествах, как в тактике применения тарнов, так и в вооружении всадников. На мой взгляд, тарнсмэн по-прежнему оставался по сути посаженным в седло пехотинцем, не более чем пассажиром птицы, а не органичной частью единой боевой системы. В качестве аналогии, хотя и довольно несовершенной, можно было бы привести переход, который произошел кавалерии с изобретением стремени. Тогда из второстепенного рода войск, служащего для поддержки, разведки, беспокоящих действий и преследования бегущего врага, кавалерия превратилась в основной род, в рыцарскую конницу, шокирующую, сметающую все на своем пути, раскалывающую и крушащую сомкнутые ряды пехоты. Роль такой конницы на Горе, конечно, играла тарларионовая кавалерия. Но я много думал над тем, как можно было бы реформировать тарновую кавалерию. Например, мне казалось, что логично было бы изучить и применить на практике тактику летучих отрядов тачаков с их внезапными наскоками и мгновенными отходами. Кроме того, нужно было что-то делать с метательным оружием тарнсмэна. Большой или, как его еще называют, крестьянский лук, в седле непрактичен, а арбалет, обычное оружие всадника, в полете было трудно перезарядить, соответственно, его скорострельность была крайне неудовлетворительна. Обычной практикой была та, при которой, выстрелив из своего арбалета, тарнсмэн выходил из боя, чтобы натянуть тетиву, рычагом, лебедкой или с помощью ноги и стремени, что было быстрее, но давало меньшую мощность. А потом еще и следовало произвести дополнительную операцию, закрепить болт на направляющей. В любом случае, по моему мнению, скорострельность была непозволительно низкой.
— Очень рад, — сказал Таджима. — Уверен, точно так же будет рад и Лорд Нисида.
— Вскоре мне потребуется переговорить с ним, — предупредил я, — о многом, что надо будет сделать.
— А что насчет всадников? — уточнил Таджима.
— В данный момент мы не знаем, кто именно станет всадниками, — пожал я плечами, — и кто из них выживет в процессе обучения.
— Верно, — согласился Таджима. — И я боюсь, что у ларлов будет на кого охотиться.
— Я поговорю с всадниками когда они хорошо освоятся в седле, — пообещал я, — но не раньше.
— Так и сделаем, — кивнул Таджима.
Я уже собирался покинуть площадку, но, поворачиваясь, я увидел то, что мне, но не Таджиме и его людям, показалось чрезвычайно странным.
— Что там происходит? — спросил я.
— Кто-то готовится вернуть свою честь, — пожал плечами Таджима.
На небольшой платформе, в белом кимоно, на коленях стоял один из людей Таджимы, которых я впредь буду именовать «Пани», поскольку именно так они сами себя называют. Его голова была склонена, а на платформе перед ним лежали кривые деревянные ножны, несомненно, скрывавшие нож. Подле него стоял мужчина, также одетый в выглядевшее церемониальным белое кимоно, с обнаженным мечом в руках.
— Не вмешивайтесь, — предупредил Таджима.
— Что там делает человек с мечом? — поинтересовался я.
— Иногда бывает трудно совершить действие, — пояснил Таджима. — Если кто-то не может завершить его сам, человек с мечом поможет. В этом нет потери чести.
— Прекратить это! — возмутился я.
— Не вмешивайтесь! — крикнул Таджима, учтивое спокойствие, которого в этот раз дало трещину.
Но я просто отпихнул Таджиму со своей дороги и зашагал к коленопреклоненной фигуре на платформе. Тот уже расслабил одежду и вынул небольшой кинжал из ножен.
Мужчина, стоявший рядом и державший меч двумя руками, посмотрел на меня. Он не казался возмущенным, оскорбленным или что-то в этом роде, скорее он был озадачен. Он не ожидал чьего-либо вмешательства, впрочем, как и тот парень на платформе, что теперь сжимал нож в руке.
Думаю, в этот момент кровь отлила от его руки. Он поднял голову, похоже не в силах понять происходившее вокруг него. Я понял, что он уже отдал себя ножу, и все, что ему теперь оставалось, это закончить дело.
— Позвольте ему его достоинство! — попросил Таджима.
— Не позволю, — отрезал я.
— Кто Вы такой, чтобы останавливать это? — спросил Таджима, снова теряя контроль над своими эмоциями.
Пани, как я узнал в дальнейшем, чрезвычайно эмоциональный и вспыльчивый народ, и их внешнего спокойствие, их кажущаяся бесстрастность и даже апатичность, была не столько чертой их национального характера, сколько результатом постоянного самоконтроля.
