— Господин? — не поняла она.
— Ты можешь поцеловать ноги свободного мужчины и попросить позволить тебе доставить ему удовольствие, — объяснил я и уже в следующее мгновение почувствовал ее губы на своих ногах.
— Ты могла бы поцеловать и облизывать их с любовью и почтением, — заметил я. — Для рабской девки делать это — большая честь, поскольку перед ней свободный мужчина, и она простая рабыня.
Это было верно, поскольку некоторые рабовладельцы могут не разрешить рабыне совершить это простое действие, даже тогда, когда она просит о нем, как о привилегии. С точки зрения свободной женщины этот акт может показаться оскорбительным, и возможно, что для свободной женщины все так и есть, но только не для рабыни. Для нее это — красивый акт подчинения и даже любви, которым она свидетельствует о своем удовольствии от неволи, и выражает, покорно и символически, свою благодарность господину за то, что он согласился владеть ею, такой, какая она есть, всего лишь рабыней в его ошейнике.
Многие свободные женщин не могут даже начать понимать любовь рабыни к своему владельца, но, возможно, это и есть самая глубокая и самая чистая любовь, которая только может быть между мужчиной и женщиной, между человеческими самцом и самкой. В действительности, в представлении многих, это и есть самая глубокая и самая чистая любовь, возможная между женщиной и мужчиной, рабыни к своему господину, и господина к своей рабыне.
А что еще может настолько исполнить природу обоих?
Девушка встала на колени у моих ног. Ее голова была опущена. С шеи свисала цепь. Слышался негромкий скрип звеньев. Она дрожала, похоже, заново пытаясь осознать где она была и что она делала. Но мгновением спустя она снова склонилась, вернувшись к своей задаче.
— Кто Ты? — спросил я.
— Рабыня, — шепотом ответила она, — матрасная девка.
Я присмотрелся к ее волосам. Обрезаны они были неровно, как попало.
— Достаточно, — сказал я. — Не поднимай головы.
Она была очень красива. Мне это было ясно еще, когда я впервые увидел ее стоявшей на коленях не песке, омываемом холодным прибоем, время от времени добегавшим до нее и омывавшем ее руки, бедрах и икры. Она была не менее красива и теперь в мерцающем свете тонкой свечи.
— Теперь можешь просить, — разрешил я.
— Я прошу позволить мне доставить господину удовольствие, — прошептала девушка.
Торгус и его товарищи, по моему мнению, выказывали ей и ее сестрам по цепи, слишком мало уважения. Они расценивали свою цепь сырым бедным материалом, ничего не стоящим товаром, немногим лучшим, чем свободные женщины. Неужели они не смогли посмотреть на этих женщин с точки зрения того, кем они могли бы стать? Вымытые, вычищенные, причесанные, немного обученные, одетые в шелк или в туники, с пылающими в животах рабскими огнями, приученные бояться плети, они могли бы стать образцовым товаром. И снова я задумался, не могла ли она понравиться Пертинаксу? Ему никогда еще не принадлежала рабыня. Откуда ему было знать, чем должен был быть цельный мужчина?
— Ты можешь подняться на коленях, — сообщил я ей.
— Господин? — посмотрела она на меня.
— Ты красива, и у тебя неплохо получилось, — констатировал я. — Я могу надеяться, что тебе разрешат жить.
— Но Вы же не уйдете? — растерялась рабыня.
— Именно это я и сделаю, — пожал я плечами.
— Но Вы искали меня! — напомнила она.
— Искал, — кивнул я.
— Разве Вы не хотели мое тело? — спросила бывшая Леди Серизия.
Я улыбнулся. Насколько много все еще оставалось в ней от глупой свободной женщины, которая зачастую так плохо понимает мужчин. Гореанский рабовладелец владеет всей рабыней, целиком. И рабыня понимает, что ею владеют полностью. У него будет вся она, со всеми ее чувствами и мыслями, грезами и надеждами, мечтами и страхами, вся, и в случае необходимости, он заберет это у нее с помощью плети. А скоро рабыня сама, также отчаянно, будет желать отдать господину всю свою цельность. Она знает, конечно, что ее красота должна быть брошена к его ногам, чтобы он мог делать с этим, все, чего бы ему ни захотелось, но ей также предстоит узнать, что он будет иметь, если ему это потребуется, сокровища ее внутренней жизни, рассыпанные у его ног подобно ее локонам. Несчастна та рабыня, в которой видят просто тело.
Очень многое, конечно, зависит от конкретного господина и конкретной рабыни. Неволя — многогранна и многолика.
Рабыню могут держать в презрении, относясь как к пустому месту. Она в страхе может падать ниц в присутствии своего хозяина. Она может ползти к нему, не зная чего ей ждать, удара или пощады.
Рабыня может быть для него восхищением и радостью, порой почти компаньонкой, с той лишь разницей, что по первому его слову она будет обнаженной лежать перед ним на животе.
