— Как-то раз, — сказала рабыня, — Клавдия, в конце своего танца, схватила кубок и выплеснула вино на Убару. Мы испугались, что рабыню немедленно убьют. Ее действительно бросили на пол, и занесли не менее дюжины клинков, и только рука ее владельца, Мирона Полемаркоса, выставленная над ней, остановила кровопролитие. Убара была в бешенстве, кричала, вопила, много раз била, пинала и даже топтала рабыню. В конце концов, рабыня, рыдающая, униженная, дрожащая, избитая, несчастная и сломленная, хорошо проинформированная о том, что независимо от того, кем она могла бы быть прежде, теперь была не больше чем рабыней, покорной и беспомощной, подползла к ногам Убары и принялась целовать их, прося, милосердия и прощения. Ей сохранили жизнь, но я думаю, только чтобы угодить Полемаркосу. Говорят, что после того случая Клавдия стала настоящей рабыней своего владельца. Мирон, конечно, больше никогда не разрешал ей танцевать на мероприятиях в Центральной Башне. Однако ходили слухи, что она часто танцевала в штабе и в косианском лагере за стенами города, для Мирона и его высших офицеров. Еще поговаривали, что многие очень завидовали Полемаркосу из-за его рабыни.
— Расскажи мне об Убаре, — велел я.
— Она была очень красива, — вздохнула бывшая Леди Серизия, — и я уверена, что она хорошо знала об этом. Это было несложно заметить, поскольку, когда в зале оставались одни женщины, то мы могли обедать без вуалей, это не считалось непристойным.
— Это понятно, — кивнул я.
Ношение вуали на публике для свободных женщин считается обязательным. Однако ходить в вуали еще и дома было бы слишком. Очень немногие женщины согласны скрывать своя лица находясь в своем собственном доме, если только в гостях не будет каких-либо незнакомцев. Обедая на публике женщина может есть осторожно, изящно, занося пищу под вуаль. Некоторые женщины из низших каст, на улице, предпочитают пить прямо сквозь вуаль.
— Продолжай, — подтолкнул ее я.
— Что интересно, — задумчиво сказала рабыня. — В течение долгого времени Убара вела себя, как Убара. Она могла быть неофициальной или величественной, в зависимости от требований обстановки, грозной правительницей или радушной хозяйкой, остроумной и очаровательной, или холодной и требовательной. Она могла согреть вас одной своей улыбкой, а в следующий момент охладить хмурым взглядом. В определенных пределах Ар был ее. Она была чрезвычайно гордой женщиной, даже самонадеянной, уверенной в себе и в своем месте. Для окружающих было бы правильнее всего изо всех сил пытаться понравиться ей. Ее слово могло разжаловать офицера Ара, фраза изгнать советника, или разорить и выслать торговца. Она могла унизить любую женщину, даже самую высокопоставленную до ошейника. Она была очаровательна, тщеславна, защищена и высокомерна. Можно сказать, что она по-настоящему наслаждалась своей властью, в том виде, в каком она была. Ее власть, ограниченная в решении серьезных вопросов, была неограниченной в том, что не касалось оккупации. Мужчины и женщины стремились понравиться ей. Она была той, кого боятся. Но вдруг, с Убарой произошли странные изменения. Очередное запланированное пиршество внезапно было отменено, по-видимому, из-за нездоровья Убары. Но, после этого, она стала другой. Развлечений стало меньше, а затем они и вовсе прекратились. Казалось, Убара иногда уходила в себя, и даже чего-то боялась. Она больше не покидала Центральную Башню, а возможно и своих апартаментов в ней, которые были заперты и надежно охранялись. Поговаривали даже о том, что в ночные часы она держала свечи зажженными. Она боялась есть и пить, возможно, опасаясь, что ее могли отравить или усыпить. Всю ее пищу и напитки вначале пробовали испуганные рабыни, бывшие свободные женщины Ара, используемые в качестве дегустаторов. Такое впечатление, что на нее была объявлена охота. Выглядело так, словно она, столь охраняемая, являющаяся Убарой, боялась, каким бы абсурдным это ни показалось, что в любой момент могла бы почувствовать на себе аркан, как обычная женщина, и быть унесена к судьбе которой она не могла знать, возможно даже к такой ужасной, как ошейник. Вы только представьте себе ее, Убару, в ошейнике! Какой город мог бы быть достаточно сильным, хитрым и смелым, чтобы захватить Убару? Какой Убар мог быть достаточно могущественным, чтобы владеть ей, демонстрировать ее голой, в цепях, у подножия своего трона? Изменения, произошедшие в ней, казались странными и непостижимыми. А затем, позже, произошло восстание.
— И что дальше? — спросил я. — Какова была судьба Убары?
