Безусловно, далеко не у каждой женщины, привезенной с Земли к опилкам гореанской сцены рабских торгов, вина состояла лишь в том, что она была умна и красива. Несомненно, многие женщины, как Земли, так и Гора, оказались в списках приобретения ни по какой иной причине, кроме той, что так захотелось некому человеку. Возможно, поведение, или выражение лица, грубость, взгляд свысока, поспешное слово, дерзость или что-то в этом роде, вызвало у кого-то недовольство, в результате, и было решено, что это привлекательное существо должно заплатить за свою неосмотрительность. Позже ей это ясно дадут понять, как раз в тот момент, когда она будет ждать своей первой продажи.
Например, я не сомневался, что Трасилику доставил удовольствие тот факт, что он привел прежнюю мисс Маргарет Вентворт в гореанский ошейник.
По моему мнению, это было отличным выбором.
Учитывая количество гореанских наемников в лагере, я не сомневался, что порошок Тасса раздобыть труда не составит, и не ошибся. Полученный порошок я всыпал в бурдюк, где его присутствие обнаружить было невозможно.
Дело шло к закату, и в лагере уже разжигали костры, один из которых разгорался поблизости.
— А как Ты узнал, что тарн вернется? — полюбопытствовал Пертинакс.
— Когда всадник потерял сознание, им перестали управлять, — объяснил я. — А неуправляемая птица, приучена возвращаться к своей вольере. Возможно, он еще и торопился, чтобы не пропустить вечернее кормление.
Что интересно, тарн приземлился за несколько енов перед распределением вечернего мяса. Правда, прежде чем накормить птицу, мы сняли с него пребывавших в бессознательном состоянии Лициния и рабыню.
Эффект порошка Тасса некоторое время не ощущается, но когда он начинает действовать, то действует стремительно. По-видимому, у Лициния не было под рукой оружия, чтобы успеть перерезать горло девушки. Еще более вероятно он и не собирался этого делать. Гореане осуждают бесполезное повреждение рабыни, как и любого другого животного. К тому же, если у него было время на размышления, что мне казалось маловероятным, последнее, чем он захотел бы рискнуть, это попасть в руки желающих отмстить кровников. Он проиграл. Оставалось только соблюдать правила игры и ожидать последствий.
— Лициний остался в седле, потому что был пристегнут страховочным ремнем, — заметил Пертинакс.
— Конечно, — кивнул я.
— А рабыня и так была в полной безопасности, — добавил Таджима.
— Верно, — усмехнулся я, — надежно закрепленная, как приличествует такой как она, просто мягкому, гладкому, красивому животному, безупречно привязанной кейджере.
— Кстати, она тоже без сознания, — констатировал Таджима.
— Не удивительно, я предполагал, что так и будет, — сказал я. — В общем-то, это не имело никакого значения, но я не сомневался, что он даст ей воды. Почему бы нет? Разве она тоже не хотела пить? Разве животных не поят?
— Правильно, — согласился Таджима.
— Тем более, — добавил я, — воды было много. К тому же, вода приятно округляет живот рабыни и освежает ее внешность.
— Верно, — кивнул Таджима.
По этой же причине, кстати, распространено поить женщин перед их продажей.
— Как вы можете так думать о ней, так говорить о ней! — возмутился Пертинакс.
— Она рабыня, — пожал я плечами. — И чем скорее Ты привыкнешь думать о ней в таком ключе, и так говорить о ней, тем лучше для тебя и для нее.
— Никогда! — заявил Пертинакс.
— Ты что, уже забыл, — поинтересовался Таджима, — как она отрицала свою холодность, и обратилась к Лицинию Лизию как к Господину?
— Она была напугана, — объяснил Пертинакс.
— А что, в страхе нельзя сказать правду? — спросил я, подумав, хотя и не озвучив свои мысли Пертинаксу, что испуганная рабыня, зачастую боится не сказать правды, ее господин ведь может правду знать и просто проверять ее.
Это свободная женщина может лгать так глубоко и часто, как ей вздумается, а рабской девке ложь запрещена. Свободная женщина может врать безнаказанно, а у рабыни такой привилегии нет. Невольница боится говорить неправду. Ложь не приемлема в кейджере. Наказание ужасно. Она не свободная женщина.
— Ты предпочел бы, — уточнил Таджима, — чтобы рабыня была холодной?
— По-моему, такие вопросы — личное дело каждого, — проворчал Пертинакс.
— Только не рабыни, — заметил я. — Для рабыни они являются довольно общественными, как цвет волос и глаз. Они влияют на ее цену.
— Так Ты хотел бы, чтобы она была холодной? — не отставал Таджима, при этом говоря очень вежливо.
— Она не свободная женщина, — напомнил я Пертинаксу.
— Я полагаю, — запнувшись, сказал Пертинакс, — что для нее было бы лучше быть холодной, чтобы она могла оставаться своей собственной женщиной, сохранять свое чувство собственного достоинства, самоуважение и честь.
