— Рабыня, — сказал я, — не может быть своей собственной женщиной. Она — женщина своего хозяина. Кроме того, это не мешает ей хорошо думать о самой себе, радоваться себе, праздновать себя, любить себя, и точно так же любить и своего владельца. Как можно любить другого, если ты не будешь любить себя? Но у нее вряд ли будет чувство собственного достоинства и самоуважение в том в смысле, который, насколько я понимаю, Ты вкладываешь в эти понятия. Она, в конце концов, животное. И конечно ей не разрешено достоинство. Она — красивое животное, и к тому же у нее есть гораздо больше привлекательных деталей чем, скажем, у тарскоматки, но у нее больше нет достоинства, не больше чем у той же тарскоматки.
— Это все я понимаю, — кивнул Пертинакс.
— Рабыня не свободная женщина, — подключился Таджима. — Она должна быть горячей, до беспомощности. Она должна увлажняться по команде, а прикосновение должно приводить ее в готовность. По щелчку пальцев она должна спешить принять ту позу, которую ей прикажут. Причем принимая ее, она еще и будет надеяться, что ее хозяин сочтет целесообразным поласкать.
Обычно она сигнализирует о своих желаниях, становясь на колени, прижимаясь к мужчине, постанывая и поскуливая, целуя ноги мужчины, глядя на него томным взглядом, приоткрыв губы, надеясь на его внимание. Есть много вариантов. Рабыни — существа очень изобретательные и умные. К тому же, можешь мне поверить, мой дорогой Пертинакс, приятно иметь такую в своих руках, извивающуюся и дергающуюся, задыхающуюся и стенающую, вскрикивающую и плачущую, просящую и отдающуюся.
— Они не свободные женщины, — повторил я.
— Но все это, — заявил Пертинакс, — для низких женщин, но не для такой как Мисс Вентворт.
Я с трудом сдержался, чтобы не засмеяться. Пертинакс не знал того, что было хорошо известно мне и Сесилии. Работники стойл хорошо потрудились, в свое удовольствие и, несомненно, в соответствии с инструкциями Лорда Нисиды, над разжиганием рабских огней в животе прежней Мисс Вентворт, в тот момент стойловой рабыни, отданной в их полное распоряжение. Любая женщина, чей живот опалили рабские огни — рабыня, впредь и навсегда она может быть только рабыней. Веревки, ремни и цепи были не единственными узами, которые теперь держали прежнюю Мисс Вентворт. Свободная женщина могла бы, конечно, с первого взгляда на нее, по ее короткой тунике, клейму или ошейнику, увидеть в ней рабыню, но также она могла ощутить в ней, к своей ревнивой ярости, нечто не столь заметное и намного более глубокое, то, что теперь она беспомощно и непоправимо принадлежала мужчинам. В ее животе тлело нечто, готовое в любой момент взвиться обжигающим пламенем, то, что называли рабским огнем, то, по сравнению с чем, клеймо на ее бедре и ошейник на ее шее, можно было считать немногим более чем институциональными символами, намекающими на возможность намного более глубокой неволи.
Неудивительно, что свободные женщины ненавидели рабынь с такой яростью. Как могли они, надеяться соперничать с рабыней в интересности для мужчин? Рабыня, конечно, не приносила сопутствующего приданого, земли, богатства, социальных или коммерческих связей, тем не менее, мужчинам, так или иначе, нравилось иметь их у своих ног.
— Возможно, — покачал головой Таджима.
— Конечно, — раздраженно бросил Пертинакс.
— Она шевелится, — отметил я.
Эффект порошка Тасса, на человеке с меньшей массой, при условии принятия одинаковой дозы, держится дольше, чем на более крупном человеке. Лициний очнулся, уже связанным, примерно половину ана назад. Правда, я не знал, какая именно доза снотворного досталась рабыне, в конце концов, ей, привязанной к седлу, никто свободы пить сколько влезет не предоставлял, в лучшем случае несколько глотков, из соска бурдюка, сунутого ей в рот.
Лициний снова попытался бороться с узлами. Бесполезно, конечно, спеленали мя его основательно.
— Лорд Нисида распнет его на кресте, — заметил Таджима.
— Ради Царствующих Жрецов, — простонал Лициний, обращаясь ко мне, — убей меня быстро, мечом.
— Боюсь, что это будет неверно с точки зрения практичности, — покачал головой Таджима, — Та ведь шпион и предатель.
— Я не предатель! — вскинулся он.
— Ты носишь серую форму кавалерии, — напомнил Таджима. — И Ты предал ее
— Я служу другим, — заявил Лициний.
— Кому? — тут же спросил я.
— Я не знаю, — ответил он. — Они вышли на меня в Турмусе.
— Значит, прежде чем отправиться на крест, Ты пройдешь через пытки, — предупредил Таджима. — Возможно, это до некоторой степени освежит твою память.
— Он умрет или соврет, чтобы прекратить боль, — заметил я. — К тому же, я сомневаюсь, что он знает, из какого кошелька получил свою оплату.
— Я действительно не знаю, — сказал Лициний.
— И я ему верю, — сказал я. — Те, кто покупали его услуги, должны были соблюдать осторожность в таком вопросе. Шпиона можно схватить и подвергнуть пыткам. Но он не сможет рассказать того, чего он не знает.
