Такие инструкции я оставил подготовленному к вылету звену.
Но прежде я хотел разобраться со своим делом. У меня не было особых сомнений в том, что отсутствие патрульного имело некоторое отношение к голосу в темноте.
Голос был мужским. Немногие женщины, рабыни или свободные, решились бы подкрадываться к мужчине в гореанской темноте, особенно вне стен города, и уж конечно не в северных лесах. Знакомые с гореанской культурой не увидят в этом ничего аномального. Женщины, даже свободные, расцениваются как трофеи и призы. Из них ведь тоже получаются прекрасные рабыни. Случается, что девушка бежит из запланированного, но нежеланного компанейства, но такие побеги редко бывают успешными, и в результате хорошенькие беглянки, с большой долей вероятности, вскоре окажутся в клетке с ошейником на горле. Иногда их возвращают в их город, где передают тем, теперь уже в качестве голых рабынь, от чьи компанейских отношений они бежали.
Для рабской же девки, дочери цепей, вообще нет никаких шансов на побег, учитывая ее одежду, ошейник, клеймо и саму культуру Гора, которая выстраивается так, чтобы вернуть беглянку во власть свободного человека. В лучшем случае она может оказаться в собственности нового рабовладельца, причем, как единожды убежавшая, будет подвергнута намного более ужасной, ограниченной и пугающей неволе, чем та, от которой она бежала. А в худшем случае она может быть разорвана на куски, преследующим ее слином или ей могут подрезать подколенные сухожилия, и она всю оставшуюся жизнь будет передвигаться ползком, подтягиваясь на руках, живя среди мусора, служа наглядным примером для других рабынь. Первая попытка побега обычно наказывается только суровой поркой. В конце концов, не от каждой женщины можно ожидать, что она сразу же после порабощения, поймет невозможность побега. Чем умнее девушка, тем, конечно, она быстрее и яснее это понимает. В конечном итоге, все они понимают, что ошейник на них, что они в нем, и что он заперт. Для гореанской кейджеры нет никакого спасения.
Вкратце давайте рассмотрим случай беглянки от нежеланных компанейских отношений, возвращенной ее бывшему истцу, но теперь уже в качестве рабыни. Преимущества, которые он мог искать через компаньонство с ней, ресурсы, связи и все такое, больше не доступны, но сама девушка — его, и он может делать с ней все, что ему заблагорассудится. Поскольку предполагаемые социально-экономические потери, которые он мог понести в результате ее побега, по-видимому, значительно перевесят ее ценность на сцене торгов, можно понять его вероятное разочарование, если не озлобленность, последовавшие за ее неблагоприятным и недопустимым поведением. Соответственно он, скорее всего, не отправит ее на рынок, по крайней мере, не немедленно, а оставит себе, возможно, на несколько месяцев, чтобы получить с нее, если можно так выразиться, достаточную компенсацию, в виде рабства и удовольствия, а уже потом отвести на ближайший удобный рынок, на поводке, в капюшоне и наручниках. В действительности, она, которая прежде, с ее точки зрения, была слишком хороша для его постели, может позже от всего своего сердца начать умолять, прижимаясь губами к его сандалиям, чтобы он оставил ее у своего рабского кольца.
Решение, конечно, принимать ему.
Есть господа, и есть рабыни, много в их отношениях зависит от каждого конкретного человека, но всегда господа — это господа, а рабыни — это рабыни.
Я перевел тарна в горизонтальный полет. Внизу подо мной виднелись мерцавшие огни фонарей, перемещавшиеся по тренировочной площадке.
Я надеялся, что не вернувшийся патрульный, скорее всего, в безопасности. Если бы кому-то так хотелось что-то получить от меня, то с его стороны было бы неблагоразумно сделать что-либо большее, чем отвлечь или задержать одного из моих людей. Обычно цена смерти — другая смерть или даже больше.
Патрульный, конечно, мог действовать по приказу Лорда Нисиды или какого-либо другого офицера. Например, он мог бы подождать где-нибудь, чтобы позднее вернуться к своим обязанностям.
Правда, я не думал, что в данном случае был замешан Лорд Нисида. Он мог бы поговорить со мной в своей палатке.
Должен быть кто-то другой или другие.
Я резко повернул тарн на юг и попытался отсчитывать ины, составляя их в ены. Вскоре, почти на одной высоте со мной, примерно в четырехстах ярдах над кронами деревьев, я увидел то, что ожидал, короткое открытие шторок фонаря. Цвет, конечно, был зеленым. Если бы его заметили, то это могло бы даже быть принято за фонарь патрульного. Я предположил, что фонарь незнакомцу также имел возможность показать красный свет. Наши сигналы, особенно такие простые, и могли быть легко прочитаны даже сторонним наблюдателем, но с другой стороны, выбранные цвета в целом соответствовали цветовым кодам, принятым во многих городах. Например, красный большинство людей склонно связывать с кровью, с воинами, с опасностью, а зеленый с врачами, здоровьем и безопасностью.
