Волосы девушек, мокрые и растрепанные, липли к их лицам и плечам. Их тонкие туники промокли насквозь, не было ни одной, не отмеченной пятнами и полосами грязи. Ткань некоторых туник, разорванная ударами плети, открывала красные полосы на спинах рабынь. Даже не присматриваясь, можно было видеть ручейки воды на их шеях и плечах, заметить продолжение этих холодных тонких струй в других местах их тел, на руках, на испачканных бедрах и икрах. Их скудная, ничего не скрывающая одежда, так подходящая для рабынь, промокла насквозь и совершенно не согревала, скорее наоборот, вода, легко проникая сквозь легкую, пористую ткань, и сбегая вниз отбирала тепло у их тел. Некоторые из девушек пытались как можно плотнее сжимать ворот своих туник вокруг шеи, чтобы препятствовать попаданию воды под одежду. Другие, покачиваясь и спотыкаясь, отчаянно цеплялись обеими руками за жесткую, мокрую, стылую веревку, свисавшую с шеи, как будто она могла помочь им держать равновесие в движении, а может им просто нужно было хоть что-то, за что они могли бы уцепиться, даже если это была та веревка, которая крепила их, прямо или косвенно, к заднему борту фургона, та самая веревка, которая по-своему не оставляла у них сомнений в том, что они были женщинами и рабынями. В их глазах плескалось страдание и страх, их тела дрожали и тряслись. Неужели нельзя было прочитать на их лицах немую просьбу о милосердии? Они не смели сказать этого вслух из-за страха перед плетью, но их глаза, казалось, умоляли: «Пожалуйста, Господин, пожалуйста!». Разве нельзя было оказать им милосердие? Разве не подразумевалось, что они были женщинами и рабынями?
Я продолжал свой путь, задавая себе вопрос, скольким из них, в бытность свою свободными женщинами, случалось дразнить мужчин, обманывать или потешаться над ними. Такие развлечения, если они были, остались для них в прошлом. Они теперь были рабынями и собственностью мужчин.
Мужчины вели выпряженного из оглоблей тарлариона в сторону головы колонны, по-видимому, его сила потребовалась для вытаскивания какого-то фургона основательно застрявшего где-нибудь впереди.
Меня обогнал надсмотрщик с плетью в руке. Вставать между ним и его обязанностями, кстати, считается дурным тоном. Однако, хотя мужчинам нельзя демонстрировать беспокойство о рабынях, я чувствовал к ним жалость. Их, конечно, следовало понимать как животных, и соответственно с ними обращаться, но это не означает, что нельзя заботиться об их здоровье, комфорте и безопасности. В конце концов, нет ничего неуместного в том, чтобы заботиться о животных. Наоборот, необходимо беспокоиться о здоровье, комфорте и безопасности всех животных, любого вида, даже двуногих и фигуристых. Безусловно, более вероятно, что типичный фермер в первую очередь будет заинтересован в хорошем состояния своей кайилы, а не рабыни, но не будем забывать, что кайила и стоит дороже, и пользы приносит больше. Очевидно также и то, что животное, о котором хорошо заботятся, вероятно, служить будет гораздо лучше и проживет дольше чем то, которое плохо питается, напугано и забито. Рабыни, как и другие животные, хорошо реагируют на доброту, если, конечно, она проявлена в пределах контекста бескомпромиссной железной дисциплины.
Откуда-то спереди прилетел раздраженный рев тарлариона. Вероятно, бедняга был голоден.
Я надеялся, что скоро мы встанем на ночевку. Для мужчин, пани, мастеров, возниц, наемников и прочих будут организованы брезентовые навесы. Под ними же можно будет развести маленькие костры, воспользовавшись сухими дровами собранными ранее и привезенными в фургонах под защитой тентов. Это позволит людям обогреться и приготовить какую-никакую горячую пищу. Конечно, я и сам бы сейчас не отказался от чашки нагретого кал-да и от возможности найти убежище под брезентом позади одного из фургонов. Рабыням место для сна предоставляли под фургонами. Перед тем как отправить их туда, их руки снова связывали сзади, чтобы никому из них не пришла в голову глупая мысль, попытаться избавиться от караванной веревки, добравшись до узлов на ее концах. А вот ноги им не связывали, чтобы не создавать мужчинам препятствий в ночной темноте, если вдруг возникнет необходимость.
Я подозревал, что наш поход должен закончиться где-то на берегу Александры.
