– Спасибо. Рад, что ожерелье вам понравилось. Я купил его на деньги, которые получил в Штатах за свою первую картину, проданную там. В Нью-Йорке забрел в антикварный магазин, увидел это ожерелье и купил. Впоследствии обнаружилось, что оно итальянское. Возможно, даже из Тосканы. Насчет возраста сказать трудно. Или подлинник эпохи Возрождения, или превосходная копия девятнадцатого века. Но в любом случае вещь старая.
Риккардо взял кисть.
– Если готовы, давайте начнем. Постарайтесь сидеть неподвижно, но не как статуя. Зачешется нос – почешите, однако потом вернитесь в прежнее положение.
Би позировала без малого два часа. Пес все это время спал. Они с Риккардо почти не разговаривали. Художник сосредоточенно трудился над портретом, и она не хотела его отвлекать. Позирование располагало к размышлениям. Би думала о своей жизни, о том, как ее примут в Лондоне с изуродованной щекой и с каким чувством она будет покидать это удивительное место… и здешних жителей. Каких-то полтора месяца назад, услышав про виллу, она испугалась, что зачахнет в тосканской глуши. А оказалось, она познакомилась и подружилась с удивительными людьми и чувствовала себя здесь как дома. Да, ей будет нелегко уезжать отсюда.
Наконец Риккардо объявил, что вполне доволен результатами сегодняшней работы, и позвал Би взглянуть на портрет. Она встала, с наслаждением потянулась и подошла к мольберту, по пути сняв тяжелое ожерелье. Увиденное ее немало удивило. Лицо под великолепной шапкой волос, несомненно, было ее. Однако Риккардо написал ее такой, какой видел сейчас, со всеми шрамами на левой щеке. Ему потрясающе удалось выражение лица, сочетавшее душевную боль и надежду.
– Риккардо, я думала, вы изобразите мое лицо… каким оно было раньше. Что заставило вас оставить шрамы?
Недовольство, испытываемое ею, затрагивало только часть ее существа. Глубоко в душе она спрашивала себя: а так ли это важно? Риккардо изобразил ее с беспощадной достоверностью, ничего не приукрасив.
– Би, надеюсь, вы не станете особо возражать. Но если вам не нравится, я быстро сделаю вашу левую щеку точно такой же, как правая. Поначалу я так и хотел, однако затем меня привлек контраст между сторонами вашего лица. Я считаю, это наделяет портрет большей силой. А как вы считаете?
Би оставалось лишь согласиться с ним. Каким-то образом Риккардо сумел передать ее самые сокровенные мысли. Он запечатлел внутренний конфликт между ее прежней лондонской жизнью и нынешней жизнью в Тоскане. Но сильнее всего Би поразило то, как она выглядела в глазах других. Да, шрамы на левой щеке оставались, но они уже не были пугающими красными полосами, как в первые дни после инцидента. Фактически это делало ее лицо на холсте даже более человечным. Би с трудом отвела взгляд от портрета и посмотрела на Риккардо. Он находился в некоторой растерянности, ожидая ее вердикта.
– Риккардо, мне все очень нравится. Не надо ничего менять. Думаю, только гений мог изобразить меня такой, какая я есть на самом деле. Как вы собираетесь назвать ваше произведение?
Похоже, ее слова глубоко обрадовали художника.
– Я раздумываю над названием. Собирался назвать «Новая Джоконда», но оно показалось мне безвкусным.
Би улыбнулась. «Джоконда» было итальянским названием женского портрета, который также назывался «Мона Лиза» и до сих пор будоражил мир изображением загадочной улыбки. Неужто и в ней, Би Кингдом, была какая-то загадочность?
– Называйте, как сочтете нужным. Я полюбила этот портрет. Честное слово.
– И вы не против показать миру свое пострадавшее лицо? Ведь это было причиной вашего появления в Монтегрифоне? Вам хотелось скрыться от чужих глаз.
Би рассеянно кивнула:
– Нет, совсем не возражаю.
В голове у нее прояснилось. Волна эмоций, захлестнувших ее, мешала говорить. Би откашлялась и постаралась выразить переполнявшие ее чувства:
– На самом деле, Риккардо, вы оказали мне неоценимую услугу. Вы показали, как я выгляжу на самом деле, и я поняла: это не конец света. Да, на моей щеке остаются шрамы, но внутри я такая же, какой была. Меня очень пугали последствия случившегося на съемочной площадке. Я замирала от страха, думая, как оно повлияет на мою дальнейшую жизнь. Однако сейчас те страхи кажутся мне глупыми и тщеславными. Несмотря на катастрофу, я осталась собой…
Ей вдруг отчаянно захотелось плакать. Не в силах справиться с собой, она зарыдала, как маленькая. Би смутно ощущала, как руки Риккардо успокаивающе берут ее за плечи. Уткнувшись художнику в грудь, она громко всхлипывала. Но, даже захлестнутая потоком слез, она сознавала, что плачет вовсе не от жалости к себе. Совсем наоборот. То были слезы очищения, отпускавшие множество страхов, неделями преследовавших ее. Когда слезы иссякли, когда она подняла голову и высвободилась из рук Риккардо, она улыбалась.
– Спасибо, Риккардо. Вы помогли мне так, что и словами не высказать.
В пятницу Люк подъехал к двери виллы в девять часов утра. В сером костюме, белой рубашке и галстуке он выглядел очень элегантно. Увидев его, Би одобрительно кивнула:
– Смотрю, вы решили дать отставку футболке и шортам.
