– Вот сейчас было хорошо, – оценивает он. – Лучше раньше, чем позже. Программа «Повезет!» тоже движется к финалу. И посмотрите на цифры! Сказать, что мы уже сейчас можем назвать победителя, – это ничего не сказать. Но неужели сегодня мы станем свидетелями рекорда? Кстати, молодой человек еще на связи? – это он администратору. – Да, друг мой, – это он уже мне. – Лично я бы не хотел тебя огорчать, но теперь ты и сам понимаешь, что ты здесь лишний. Ты, как говорится, слабое звено. Отключайся прямо сейчас.
– Нет, – говорю я упрямо, но звучит это совсем не так. Звучит это беспомощно.
– Давайте спросим людей в зале: я прав?
– Да-а-а, – откликается стройный хор голосов.
Камера скользит по рядам. Мне кажется, я вижу в зале Марию Павловну, учительницу. Определенно, это она. И она молчит. Зато все остальные дружно разевают рты. «Да-а-а».
– Ты слышишь, Денис? – Тимур показывает пальцем куда-то вверх. – Так звучит глас народа. Я бы предоставил тебе последнее слово, но ведь ты не скажешь ничего толкового. Плыви, плыви, мячик, по своей речке! Таня больше не будет плакать. Да ты и не утонешь, согласно русской поговорке…
Внезапно мне хочется его убить. Врезать ногой в челюсть снизу, чтобы он откусил свой говорливый язык. Но он продолжает болтать как заведенный:
– Я – Тимур Каракалпакидис, и это программа «Повезет!». Случай нашего друга Дениса – это наглядный пример фатального невезения. Одного желания мало, и это сказано как раз про него! Ну а желание той, кому повезло, мы исполним уже совсем скоро. После рекламы на ТФТ!
Картинка на экране меняется, и в телефоне слышны гудки.
Мой мозг отказывается обрабатывать информацию и отключается тоже.
Под утро приехал отец с ночной смены. Застал меня лежащим на кровати без движения, лицом вниз. Тихо сел рядом.
– Дениска… ты не спишь? С тобой все в порядке?
– У меня проблемы, – отвечал я как в американском фильме. Только звук получился некачественным. Глухим, подушечным.
– Внизу на газоне валялась наша табуретка, – сказал он. – Я подумал, унесло ветром. От нее мало что осталось.
– Это от меня мало что осталось, – пробормотал я в подушку.
– Ты пил?
– Не помню. Нет. Наверно, нет.
Он вздохнул. Взял меня за руку – послушать пульс? Я даже не пошевелился, но и руки не отдернул. Просто я соскучился по чужим прикосновениям. Даже не успев как следует привыкнуть.
– Прости. Я приехал, как только смог, – сказал он вдруг. – Раньше не получилось.
– Ты о чем?
– Так. О жизни.
– Ну папа, – протянул я, как младшеклассник в магазине игрушек.
– Слушай. По ночам, когда ничего не приходит по ленте новостей, мы с коллегами отсматриваем чужие эфиры. Вчера я включил на мониторе одну пошлую программу на ТФТ. Мне продолжать?
Я сжал его руку пальцами – несильно.
– Ты видел, чем там закончилось? – спросил он.
Я кивнул – точнее, ткнулся носом в подушку.
– Мне особенно понравилось, как тех двоих девиц охрана выводила из студии, – тут он мягко высвободил руку и поднялся. – У одной даже каблук сломался. Об другую. В общем, батл вышел знатный. Как в боях без правил.
Было слышно, как он снимает пиджак и аккуратно вешает его в шкаф.
Драка действительно была что надо, но я помнил и другое.
В самом конце этот Тимур объявил победителя. Взял Таню за руку и вывел на подиум, под свет прожекторов. Вручил какой-то сертификат в блестящей рамке. Пока ее руки были заняты, он приобнял ее за талию. Что-то говорил ей, отключив микрофон, а она – слушала. Потом он поцеловал ее в щечку, щекоча усами, и пригладил ее локоны. Его длинные гибкие пальцы чуточку дольше, чем можно в эфире, задержались на ее плече, и она залилась румянцем. Режиссер показывал это крупным планом на всю Россию и остальной мир.
Мне было ужасно больно и стыдно, что отец тоже это видел.
– Пап, – позвал я снова.
– Да?
– Почему она мне так сказала? Почему она так… со мной?
Он помолчал.
– Мне тоже не хотелось бы тебя огорчать, – сказал он. – Но я с некоторых пор думаю вот что. Наверно, в жизни есть вещи поважнее любви. Это звучит странно. Особенно в вашем щенячьем возрасте. Но…
Он снова подсел ко мне. Я чувствовал знакомый с детства запах: все его рубашки пахли одинаково, табачным дымом (чужим, с работы) и суровым немецким одеколоном (его собственным).
– Но именно вчера ночью твоя история приобрела новый жестокий смысл, – сказал он тихо. – Девчачья пьеса-слезогонка вдруг стала маленькой трагедией. Попробуй ее пережить. Ты же крепкий парень. Не будь как та табуретка. К слову сказать, ее чертовски жаль. Я помню, как мы с мамой покупали ее в «Икее».
Он так и сказал: «с мамой». Не знаю почему, но только после этих слов я укусил подушку зубами и беззвучно зарыдал, как когда-то давным-давно, в семь лет, когда взрослые гопники утопили нашего кота в канале. Среди этих уродов был и будущий отчим Стаса, еще до первого срока, но он и сейчас не знает, что я его запомнил, а я запомнил.
Папа сделал вид, что ничего не замечает. Даже зевнул притворно.
– Я положил тебе денег на карту, – сказал он. – Это от нее. Можешь распоряжаться этой суммой как хочешь. Если вдруг понадобится поехать куда-то далеко, я кину еще.