Два часа назад из терминала «В» Шереметьево мы связались с Таниной мамой, учительницей Марией Павловной. Она ждала дочку в пустой квартире в Сокольниках и даже телевизор не смотрела.
– Я сижу и жду звонка, – пожаловалась она. – Почему мне никто не звонит? Ни дочка, ну это я еще могу понять, ни даже этот темный человек… Тимур? Раньше он был разговорчивым, пожалуй, даже слишком!
– Тимур вам больше не позвонит, – сказал я ей. – А мы улетаем в Петербург.
– Я лечу с вами, – заявила Мария Павловна.
– Только не сейчас, – попросил я. – Умоляю. Не сегодня. И не завтра.
– Что еще за новости? – возмутилась Мария Павловна.
– Новости вы увидите по телевизору. В хронике происшествий. Вам тогда будет все ясно.
– Мне уже ясно, что у вас все плохо.
– Скажите… – тут я заговорил тише. – Скажите, вы тоже знали, что операции не существует? Что болезнь неизлечима?
– Да. Я знала.
– Тогда зачем…
Я остановился, но Мария Павловна уже поняла, что я хотел сказать.
– Вряд ли тебя убедит мое объяснение, – отвечала она. – Мне пришлось придумать для Танечки эту мечту. Ей ведь нужно было во что-то верить? Заодно я придумала, как отвадить от нее всяких проходимцев… ты уж не обижайся… сумму я взяла из головы.
– Это было жестоко, – сказал я.
– Я знаю.
– Теперь и она знает.
Несколько секунд мы оба молчали.
– Передай трубку Тане, – сказала она потом.
Я не слышал, о чем они говорят, и даже не догадывался. Но я еще никогда не видел Танино лицо таким безразличным и отрешенным.
Она вернулась и без слов протянула мне телефон.
– Ты помнишь, я тебе запрещала приближаться к моей дочери, – сказала Мария Павловна. – Так вот. Сейчас я скажу другое. Не отходи от нее ни на шаг. Обещай мне. Пожалуйста.
– Я обещаю, – честно сказал я.
Когда самолет приземлился в Пулково, мы вышли первыми, налегке. После черной московской ночи белесое питерское небо казалось искусственным, хрупким, фарфоровым. Рельефные тучи все так же нехотя плыли куда-то, отражая медным днищем невидимое солнце.
– А может, к нам на чудо-остров? – спросил я. – Все-таки ближе.
– Пожалуйста, отвези меня домой, – попросила Таня.
Водитель оглядел нас равнодушно и повез по пустому шоссе через центр, в сторону Петроградской. Мы подъехали к Троицкому мосту ровно в ту минуту, как его начали сводить после ночного судопропуска. Вокруг скопилось немало разноцветных и блестящих машин, первые китайцы облепили гранитный парапет, с интересом наблюдая, как по Неве ползут к морю одна за другой две или три самоходные баржи. Как только убрали заграждения, мы перелетели на остров и через три минуты уже стояли возле Таниного дома.
Я с трудом распахнул железную дверь. В парадном было прохладно и сыро; сквозь приоткрытые окна внутрь налетел тополиный пух. Мы прошли мимо двери Безмухина. Оттуда пахло краской. На стене между этажей я заметил свой полустертый детский автограф:
Вот я и вернулся, как обещал, думал я. Дом все тот же, и даже лето все то же, только мы стали другими.
Теперь было бы, наверно, совершенно неуместно обнять свою девушку прямо там, на последнем этаже, не дожидаясь, пока она обернется, чтобы ты ее обнял. Было бы излишним в темной прихожей прижаться к дверям старинного шкафа (откуда по-прежнему торчит адский ключик), потому что идти до гостиной слишком далеко. Просто расцеловать ее и беззаботно рассмеяться, как раньше, – даже это невозможно. Мы не сделались чужими, нет. Мы остались слишком разными. Я видел это просто потому, что я… видел.
Медная картина с голой теткой у моря висела на своем месте, на стене. Таня нашла ее и легонько провела по поверхности ногтями: щелк-щелк-щелк. Она как будто заново знакомилась со своим старым домом. Со своим привычным миром, из которого больше не было выхода.
– Помнишь мою дурацкую сказку про слепую принцессу? – спросила она. – Которая могла видеть только на своем волшебном острове? Так вот, финал уже почти готов. Принцесса выросла и поумнела. Она вдруг поняла, что все это время сама придумывала себе и этот остров, и львов с единорогами, и принца…
– Просто этот принц забыл ее поцеловать, – сказал я. – Тупой был. Непонятливый.
Стараясь ступать как можно мягче, я шагнул вперед.
– Не надо, – сказала Таня.
В большой комнате, залитой утренним солнцем, пахло пылью, и книгами, и еще чем-то приятным и приторным – оказывается, это зацвело белыми цветочками большое лимонное дерево. Таня устроилась за столом, у высокого окна, как когда-то, в день нашей первой встречи. Я сел напротив. Было очень тихо: скейтеры еще дрыхли, машины пролетали по проспекту изредка и бесшумно. Я заметил, что старинные часы стоят.
Должно быть, Таня тоже услышала это. Потому что она слабо улыбнулась и сказала:
– Время кончилось. Все глухо.
– Не шути так.
Она вздохнула:
– Я еще никогда не говорила так серьезно.
– Тогда и не начинай. В смысле, не начинай говорить серьезно. Ты просто устала. Надо было поездом ехать, там хоть поспать можно.
Она снова улыбнулась, еще грустнее, чем раньше.
– Это было глупо – верить в чудо. И теперь, когда все кончилось, ничего не остается, как поумнеть.