Вокруг уже бегали люди. Слышались полицейские сирены. Из горевшей машины валил густой черный дым – вряд ли там остался кто живой, подумал я. Девушки отработанными движениями надели респираторы и пошли в тоннель, взяв с собой Джека. Тот чихал, вертелся, оглядывался и приседал. Лейтенант не оглядывалась.
Обходя чужие автомобили, мы двинулись к выходу. Стас шел прихрамывая и опираясь на палку. Я держал Таню за руку. Рука была холодной.
Никто не остановил нас, когда мы выбрались из тоннеля, никто даже не обратил на нас внимания. Мы углубились в незнакомые улицы и шли не останавливаясь, пока не оказались достаточно далеко.
В полупустом кафе мы сели за самый дальний столик. Меньше всего нам хотелось привлекать чужое внимание. Даже не помню, что мы заказывали в тот вечер и заказывали ли вообще что-нибудь или просто пили кофе. Я смотрел на Таню. С той самой минуты, как мы встретились, мы не обменялись с ней и десятком фраз, и я не понимал, почему так происходит.
Или – нет. Понимал.
«Два неудачника – прекрасная пара», – сказал чертов продюсер Каракалпакидис.
Я ничего не мог изменить. Просто смотрел на нее, и мне самому хотелось плакать. Хорошо, что она не могла это видеть.
Тем временем Стас невозмутимо поднялся и отправился в конец зала, где за бамбуковой занавеской виднелись туалетные двери. Но дотуда не дошел. Остановился у телевизора, что был укреплен на кронштейне, и удивленно присвистнул.
– Погромче нельзя сделать? – спросил он у бармена.
Нет, это была не программа «Повезет!». На экране показывали хронику происшествий. В свете полицейских фонарей и фотовспышек возник черный остов длинного автомобиля, чьи обводы показались мне смутно знакомыми. Черный скелет был обильно облит противопожарной пеной, и от этого были еще лучше видны полностью выгоревшие внутренности.
В углу экрана показался портрет Тимура Каракалпакидиса, с тонкой улыбкой и в тонкой черной рамке. Бегущая строка сообщала некоторые подробности, но издали я не мог их прочитать.
Коротко показали автобус. Пострадавшие в нем рабочие из Нальчика, как я понял, никого не интересовали, потому что телеведущий снова принялся зачитывать краткий некролог по коллеге.
Бармен наконец нашел пульт, и мы услышали:
– …полон творческих планов. Прямой эфир последней его программы состоялся буквально позавчера, в субботний вечер…
Всего на несколько секунд на экране возникли Тимур и Таня в их финальной сцене, которую я так и не досмотрел два дня назад, потому что вышел на балкон и запустил в пространство икеевской табуреткой. Теперь я имел возможность видеть повтор. А вот табуретки под рукой больше не было.
– Он, гад, за нами следом ехал, – сказал Стас. – Выслеживал.
– Зачем? – спросила Таня.
– Отомстить хотел. Денис ему очень знатно в челюсть врезал. Такой хук справа, я даже позавидовал. Он потом ходил, кровью плевался. Я еще подумал: как он программу будет вести с таким распухшим…
Таня нахмурилась от грубого слова. Посмотрела в сторону телевизора.
– Наверное, я должна быть ему благодарна, – сказала она. – Несмотря ни на что.
– Он так-то Дэнчика убить хотел, – заметил Стас. – Вот и прилетело в ответ. Не пожелай своего ближнего. Или что там говорится в инструкции к мирозданию?
Сказав так, он снова отправился в конец зала. Мы остались вдвоем. Вдвоем мы молчали.
Таня была права: я никак не мог понять, о чем она думает.
– Еще чего-нибудь? – спросил бармен. Остановился взглядом на Тане и поднял брови удивленно. – Погодите… это вы? Из телевизора?
– Мы из Петербурга, – сказала Таня. – И я очень хочу домой.
Я взял ее руку в свою и подумал… даже не помню, о чем я подумал вначале. А после решил, что от того места, где мы сидим, уже не так далеко до Шереметьево.
Я уже собирался вызывать такси до аэропорта, когда Стас вернулся. По пути он старательно стирал с лица улыбку, но я все равно заметил. Я знал все его улыбки, и эта была очень ценная, потому что редкая.
– Только я остаюсь, – сообщил он виновато. – Съезжу к эмчеэсницам в общагу. Очень ждут. Гм.
– Передай привет Джеку, – сказал я.
Это был печальный полет. Мы сидели в креслах рядом, но Таня была где-то далеко. Нет, я не смог ее вернуть.
Это тяжело – терять надежду, думал я. И еще я думал: достаточно двух злых слов, брошенных одним-единственным подлецом, чтобы все дальнейшие добрые слова потеряли цену. Потому что зло сильнее добра, думал я. Зло убивает с одного выстрела просто потому, что всегда стреляет первым.
Но ведь тогда, на летней террасе, я первым нажал на спусковой крючок, сказал я сам себе. Просто старый пистолет дал осечку. Я был тем самым злом, которое само собой сделалось из добра, чтобы со всей дури втащить злу настоящему, опытному и подлому. И еще неизвестно, которое из зол получилось злее.
Если бы осечки не случилось, в затылке моего врага образовалась бы глубокая вмятина. Но если бы не взвыла вдруг сирена в конце улицы, в моей собственной голове также возник бы сквозняк. И, скорее всего, сидеть вот так в жестком кресле «эйрбаса» и рассуждать о добре и зле было бы уже некому.