– Теперь моя очередь быть глупым, – возразил я. – Я буду верить в твое чудо. Вместо тебя. Ты согласна?
– Нет. У тебя должна быть своя мечта. Ты говорил, ты хотел поступить на судовождение? Вот и подумай об этом. Ты сильный, у тебя все получится.
При этих ее словах я почему-то вспомнил наш последний разговор с уважаемым телепродюсером. Костяшки пальцев побаливали до сих пор. И еще: я не испытывал к нему ни малейшей жалости.
Да, я стал сильным, думал я. Сильным и жестоким. И еще каким-то, я не знал. Каким-то новым.
И мне было наплевать на судовождение. Я больше не хотел быть мячиком, который плывет по речке, пока Таня плачет на берегу.
– Нет, – сказал я. – Моя мечта совсем другая.
Ее руки лежали на белой скатерти, и мне вдруг пришло в голову накрыть ее ладонь своей – как тогда, в первый день. Но я на этом не остановился. Взял ее ладошку и принялся рисовать на ней буквы указательным пальцем, как стилусом, – одну за другой.
– Не спеши… – кажется, она смутилась. – Я не понимаю так быстро…
– Я люблю тебя, – повторил я вслух. – Очень сильно. Как ни один идиотский принц не любил свою принцессу. И что бы ты мне сейчас ни ответила, я все равно буду тебя любить.
– Но я никогда не увижу тебя, – сказала она.
– Я буду твоими глазами. Я-то себя видел… и скажу по секрету, не на что там особо и смотреть… Вот на тебя я смотрел бы бесконечно. Нет никого лучше тебя. Когда я в первый раз тебя увидел, я подумал, что так не бывает. Таких, как ты, не бывает. Только на картинках в старых сказках… где всякие там спящие красавицы… проснись, пожалуйста, и посмотри на меня.
Таня (я клянусь) послушалась. Мое лицо было освещено первым солнцем – я-то не боялся солнечных лучей. Она смотрела на меня, но вряд ли могла меня ясно видеть, потому что даже самые лучшие девчонки не могут ничего видеть, когда они плачут. Но я согласен был быть даже всего лишь одним светлым пятном на фоне темных книжных шкафов с Тургеневым и Чеховым, только бы она смотрела на меня так, как сейчас.
– Я не хочу больше мечтать, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы. – Я не хочу ничего придумывать. И мне не нужен волшебный остров. Я буду сочинять только одного тебя, если ты не против. Если ты хочешь, будь моими глазами, и не вздумай тоже ослепнуть, пожалуйста… Если хочешь, будь моим сердцем. Моим всем. Но если ты уйдешь, от меня тоже ничего не останется, даже тени… ты не уйдешь?
– Уйду, только если прогонишь, – сказал я. – Помнишь, как в первый раз?
Мне кажется, она не очень-то поверила, но ее слезы заблестели как-то необычно весело.
– Да-а… – сказала она. – Конечно, помню. И если уж опять говорить по секрету, то… когда ты спрятался в тот шкаф, в прихожей… а я открыла дверцу… мне больше всего хотелось тоже быть там, с тобой. И запереться изнутри. Такое вот было сказочное желание…
– Там страшно воняло какой-то химией, – припомнил я.
– Теперь не воняет. Шубу мы продали, чтоб в Москву съездить. А что-то и выбросили.
– Ну так пошли?
– Ты самый понятливый принц на свете, – сказала она, и я рассмеялся.
Внутри шкафа было волшебно, но подробностей вы снова не услышите. В отличие от Тани, я не умею рассказывать сказки. К тому же сказка в очередной раз кончилась.
Потому что в полдень в дверь требовательно позвонили.
Я проснулся (конечно, уже ни в каком не в шкафу). С минуту соображал, что же именно я слышал. И тогда в дверь позвонили снова.
Оставив Таню в ее комнате, я босиком вышел в прихожую. В этой старинной квартире в двери даже не было глазков. В моей голове еще вертелись обрывки вчерашних событий, а может, они мне еще снились. Так или иначе, я подошел к двери и хрипло спросил, кто там.
– Электросбыт, – сказали оттуда женским голосом. – Плановая проверка счетчиков.
На двери болталась тяжелая кованая цепочка. Пару секунд я смотрел на нее, не слишком ясно представляя, зачем она и как ею пользоваться.
– А-а, плевать, – сказал я сам себе и открыл замок.
Дверь вырвалась из моих рук, а сам я наполовину вылетел на лестничную площадку. Там стояли трое, из них двое – крепкие мужчины вдвое постарше и потяжелее меня, в балаклавах (я удивился), а одна – вертлявая хрупкая девица с открытым птичьим лицом, и вот на нее-то было еще страшнее смотреть. Может быть, потому что в руке у нее был баллончик. Пш-ш, – сказал баллончик, и на некоторое время я улегся прямо тут, на белой плитке с голубыми ромбиками, скорчившись от боли.
Но за несколько секунд, предшествующих этому, я успел подумать про себя, какой же я идиот.
Вслух же только выругался.
Прошло несколько минут, пока я лежал на площадке под присмотром тощей птицы с баллончиком наготове, а потом гости вернулись.
– Э-э, ты, давай вставай, пошел, – велели они мне и вволокли под руки обратно в квартиру. Опустили на диван в гостиной. Там уже была Таня – так же, как и я, босиком, но все же в халатике. Так мы и сидели, понурив головы. Было не страшно, а почему-то скучно.
– Где деньги? – последовал вопрос.
Таня посмотрела в мою сторону, а я посмотрел на нее.
– Какие деньги? – спросил я.