В общем, мы приближались к развязке. На развязке свернули на КАД, потом выбрались на дамбу, преодолели короткий тоннель под судовым фарватером (с непривычки я закрыл глаза и заметил только мелькание желтых фонарей, да еще радио зашипело и ненадолго заткнулось) и, наконец, выбрались на последний отрезок пути, где снимался артхаусный клип «Тучи», если верить телеведущему Тимуру Каракалпакидису. На одном из съездов машина вильнула вправо. Пока мы с Таней вертели головами в недоумении, Стас слегка поманеврировал и остановил свой кроссовер вдалеке от трассы, на какой-то заезженной грунтовке.
Присмотревшись, я узнал это место. Это был северный форт, небольшой остров посреди залива, один из нескольких, по которым проходила скоростная трасса. Вдали громоздились какие-то развалины военного вида. Я помнил, что где-то здесь раньше был ресторан в виде громоздкого шатра. Его нигде не было видно, но и Стас привез нас сюда не за этим.
Он выключил мотор. Сквозь тихую радиомузыку стало слышно, как за стеклами завывает морской ветер.
– Мы, наверно, больше уже и не увидимся, – начал Стас. – Ну, то есть…
– Да я понял, – сказал я.
– В общем, не увидимся. Я, наверно, в Москву поеду жить…
Тут он остановился. Поправил зеркало, чтобы мы могли смотреть друг на друга. Я заметил, что он беспокойно откидывает волосы со лба – один раз и второй.
– В Москве все как-то немного нервно, но привыкнуть можно, – начал он снова. – Это же все-таки приятно, когда тебя где-то ждут. Чем тут с отчимом каждый вечер сраться. Хотя чего я вам буду объяснять… вон Денис все помнит…
– Помню, – сказал я.
– Короче, этот шнырь на прошлой неделе мать пытался побить. Я ему тростью втащил как следует между глаз. Так ему хоть бы хрен… мозг не задет… Зато он теперь меня тоже прибить грозится. Я тебя, говорит, сучонок хромой, как-нибудь ночью по башке двину да в канал сброшу. Не выплывешь, говорит, ноги коротки…
– Они так моего Чубайса утопили, – сказал я. – Помнишь Басика?
– Помню… лапы еще ему связали, твари.
– Ужас какой, – сказала Таня.
– В общем, я с ними не останусь, – продолжал Стас. – Это больше не мой дом. И мать мне больше не мать, если с этим козлом живет. Пусть сгорят в аду вместе с бухлом со своим. Вот уж не жалко.
– А чего жалко? – спросил я.
– Мне жалко… мне жалко, что мы так на пароходе никуда и не съездили. Я же помню, ты всю жизнь только об этом и мечтал. Я специально с тобой на канал ходил. Так интересно было за тобой наблюдать. Тебе скажешь чего-нибудь или напишешь, а ты не ответишь или ответишь хрень какую-нибудь. А сам все смотришь, как корабли уплывают. И как на палубах люди стоят.
– Да, я тогда очень хотел среди них оказаться, – сказал я. – А ты?
– И я.
Вот так проживешь с человеком сто лет рядом, думал я, с самого детсада и до выпускного, и ни разу не соберешься поговорить с ним хоть раз откровенно. А потом вам и вовсе надоест разговаривать, потому что вы думаете, что все уже сказано. Потому что все знают, что вы друзья. И правда, о чем еще можно мечтать?
– Что-то душно у вас, – сказала Таня. – Я выйду ненадолго.
Я кивнул. И верно, пока мотор не работал, в салоне даже стекла запотели.
Таня захлопнула за собой дверцу, и ветер разметал ее золотые волосы. Я нарисовал на стекле смайлик изнутри, она увидела, а может, догадалась. Приложила ладошку к стеклу со своей стороны.
– Ты ведь ее никогда не бросишь? – спросил вдруг Стас.
Я не ответил. Ни разу ему не врал и сейчас не хотел.
– Как я вам завидую, – сказал Стас. – У меня никогда ничего такого не было. И не будет.
– Почему? Ты же в Москву едешь.
Он оглянулся и посмотрел на Таню, как она дышит воздухом. От машины она отойти боялась.
– В Москву, – повторил Стас. – Да не хочу я ни в какую Москву. Как ты не можешь понять?
– Как тебя понять-то, когда ты ничего не говоришь?
– Можно мне с вами остаться?
Я тоже поглядел на Таню: слышит или нет? Решил, что не слышит.
– Вот прямо с нами? – уточнил я. – С обоими, что ли? Как в шоу Колпакидора?
– Да мне пофиг с кем. Главное, чтобы с тобой.
Я мог бы и не спрашивать. Как будто я не знал, что он так ответит. Знал с самого первого дня, как я рассказал ему нашу историю, а может, и раньше, с первого дня, когда вообще о чем-то таком рассказал. Лет в тринадцать, между танчиками и списыванием уроков.
– Ну а как ты себе это представляешь? – спросил я.
Он бросил короткий взгляд в зеркало.
– А что такого, – сказал он, а сам силился улыбнуться. – Мне Кристинка рассказывала, как они с подругой в Стокгольме на вписках ночевали. Впятером, всемером. Вот это, говорит, был угар. Californication.
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но удержался.
– Ну да, я понимаю, это глупо, – признал Стас. – Но на самом деле мне это ничего и не нужно. Я хочу только, чтобы все осталось как было. Чтобы можно было выйти с тобой на берег и на корабли смотреть. Или кататься поехать куда-нибудь. В гостинице ночевать. Ну, или… хотя бы знать, что все это может когда-нибудь быть. Вот о чем я мечтаю.
– Стас, – сказал я.
– Что?
– Ну а если я скажу «нет»?