Надя Берестова придавала последнему большое значение, поэтому явилась на занятие. Группа акушеров была объединена с группой хирургов, так что образовалась гигантская смешанная группа в сорок человек. Здесь была целая треть потока. Это тоже было удобно – из-за своей многочисленности студенты ощущали перевес над преподавателем, которого никто не слушал. Молодые люди, ещё свободнее будучи из-за отсутствия обязательных белых халатов, вовсю резвились, обменивались новостями, перебрасывались карикатурами и записочками.
Надя по обыкновению хотела усесться за один стол с Галкой Винниченко. Подруга была единственной, кто знал, где проводит праздники д-р Берестова, и с кем. Начать немедленно рассказывать подробности этого времяпровождения было самой жгучей потребностью Нади – она не без оснований чувствовала себя героиней. Она была уверена, что Галка точно так же страдает от нетерпения как и она.
Но сесть вместе не получилось – место рядом с Винниченко занял этот унылый толстоносик Агеев. Он, похоже, ощущал себя здесь вполне комфортно, сидел развалившись, подперев крупную голову рукой и поглядывал на свою соседку из-за сощуренных век и длинных ресниц. Галка тоже сидела вся довольная, как слон, и неизвестно чему смеялась – Агеев был известен тугодумием, флегматичностью, замедленной реакцией и отсутствием чувства юмора. Но Винниченко, похоже, сейчас была иного мнения о своём соседе. Сближение наметилось недели две назад и набирало силу. Ага, значит, её Витенька получил отставку – что ж, и правильно. Но Козлик – спортсмен и красавец, а вот Ванечка Агеев – гм. Сложён неплохо, высок, но вот морда – толстые губы, толстый нос, бесцветные глаза – портят его невероятно. Ему бы негром родиться…
Мешать подруге было всё равно нетактично, поэтому Надя ограничилась улыбкой и общим приветом обоим голубкам, и начала оглядываться в поисках места. Валька Кравцова сегодня не пришла – забила, кобыла. Свободных мест только два – одно возле С. Говорова. Другое – возле Электроника. Из двух зол нужно выбрать наименьшее…
– Привет, как дела? – поинтересовалась Берестова, усаживаясь возле Антона.
Тот не собирался замечать новую соседку, сидел, охватив голову руками, с таким потерянным выражением на лице, что Наде сразу стало любопытно. Преобладающей манерой поведения Булгакова была высокомерная чванливость. Он все пять лет учёбы любил одиночество, держался всегда в стороне и поглядывал на окружающих с таким видом, будто стеснялся своего безусловного превосходства над ними.
– Дежурил вчера? Видок у тебя замученный.
Антон услышал, обдумал вопрос, кивнул.
– Много поступало? Оперировали кого? С кем дежурил-то из врачей?
Булгаков тихо ответил, что день – с Горем, ночь – с Гиви. Оперировали панкреатит.
–Мылся?
Антон кивнул.
– Что, правда? Тебе ж нельзя.
– Старший приказал…Гиви то есть…
– Ну и молодец. Я рада за тебя. И за него, хоть Гиви Георгиевич терпеть меня не может. А из сестёр кто был? Не Танька?
– Нет…
– Как там Виктор Иванович поживает? Увидишь – привет передай. На праздники больше не дежуришь? Слушай, у него что на той неделе – без перемен? Реконструктивную резекцию желудка не отменили? Ой, не дай бог. Я же с ним иду.
Булгаков не отреагировал, продолжая сидеть, уставившись в одну точку.
«Да что с ним»…
– Эй, алё, гараж,– Надя легонько потрясла его за плечо. – У тебя что-то случилось? Ты чего сегодня скучный такой?
В этот момент вошёл преподаватель – «научный коммунист», как хихикали несознательные студенты – все встали, началось занятие и расспросы пришлось прекратить.
Подавленность Антона объяснялась мыслями о ночной сцене с Краснокутской. Точнее, не мыслями – оформлять словами свои чувства и переживания, анализировать их, сортировать, то есть использовать свой весьма развитый мозг по прямому назначению – Булгаков не был уже способен. Образ Нины, навязчивый образ раздетой девушки с распущенными волосами, взахлёб плачущей и выговаривающей ему обидные слова, занял весь головной мозг его – все борозды и извилины коры, проник в подкорковые ядра, в средний мозг, в ретикулярную формацию и как бы даже не в мозжечок!
Булгакову было мучительно, обжигающе стыдно. И чувство это всё нарастало. Предрассветное свидание в тесной сестринской закончилось увы, ничем – Антон прекратил попытки овладеть Ниночкой, привёл себя в порядок, лёг на свою кушетку, отвернулся к стене и умер. Она, повсхлипывав ещё несколько минут, тоже начала одеваться, стараясь не производить шума. Потом закурила, чередуя затяжки, сдерживаемые покашливания и редкие всхлипывания.
Потом, разыскав тапочки, вышла – в коридоре послышался грохот каталки. Кого-то привезли с желудочно-кишечным кровотечением и вовсю забасил Гиви Георгиевич. Пришлось вставать самому и помогать медсестре – требовались немедленно капельницы и переливание крови. Одна она не справилась бы. Смешивая в лунках эмалированной пластинки образцы крови, Булгаков не сводил взгляда с Нины. По той ничего такого заметно не было – разве что припухли веки и совсем потеряли свои очертания губы.
