«Что за чёрт? – встревожился Антон. – Этого ещё не хватало. Что за горе-то у неё»?
Он постарался утешить свою девушку и начал гладить её по лицу, вытирая слёзы, бормоча какие-то ласковые слова. Он не выносил слёз.
– Нин, ну чего ты? Ну перестань. Ты чего – боишься меня, что ли? Не надо. Ты мне очень нравишься. Честно – давно нравишься…
Слова сочувствия привели к тому, что Краснокутская вдруг всхлипнула в голос, передёрнула коленями и начала сморкаться в пододеяльник. Антон совсем растерялся.
– А… тебе хорошо… как ты со мной так можешь…ы-ы…
– Как «так»?
– Вот так… прилез, облапал, раздел… будто не видишь…
– Чего я не вижу?
– Ничего не видишь… что люблю тебя… что отказать не могу…
– Нин, ты чё?
– Чё, чё… ничё… тебе не понять. Почему остановился? Давай, продолжай – не видишь, что у меня никакой гордости уже не осталось…
– Нин, ну ты даёшь! Если не хочешь, то я…
– Дурак… дурак…
(Советская пресса, ноябрь 1986 года)
Студенты мединститута, как и все иные советские студенты, наряду со специальными предметами, обязаны были изучать и «общественные науки». На первом курсе была кафедра Истории КПСС, на втором – Марксистско- ленинской философии, на третьем – Научный атеизм на базе философской кафедры.
На четвёртом медики изучали политэкономию – в первом семестре Политэкономию капитализма, во втором – социализма. Последняя была намного сложнее и отличалась в первую голову тем, что выучить её было невозможно, невозможно при всём желании и благорасположенности; зубрёжка тоже не помогала ничуть – многочисленные -зации и -измы, произнесёные не в надлежащем контексте, могли сильно осложнить жизнь зубрильщику – от обвинений преподавателя в «начётничестве» до «оголтелой антисоветчины» с последующим разбором «облико морале» на Бюро Комитета комсомола. Обычной оценкой на экзамене была тройка – ей гордились, хотя это могло отрицательно повлиять на получение стипендии. Двойка, или «цвайка», так же не была редкостью. Она означала неминуемую пересдачу и крах всех надежд на стипендию, но двойкой втихаря гордились ещё больше. Получивших четвёрки моментально начинал презирать весь поток, и им приходилось оправдываться. Пятёрок на «политэке» не ставили принципиально.
Пятый курс мединститута был свободен от общественных наук, а на шестом без пяти минут врачей принимала в свои объятия кафедра Научного коммунизма, постигать тонкости которого субординаторам предстояло весь учебный год с последующим Государственным экзаменом. Так что с формированием правильного мировоззрения у советских врачей всё было в полном порядке.
Изучению марксизма-ленинизма в мединститутах придавалось столь большое значение, что ходил даже такой анекдот: студент- медик, отучившись шесть лет, приходит на Госэкзамен по специальности. Сидит комиссия, в углу скелет. Выпускника спрашивают – «Что это»? Парень испуганно смотрит на скелет и пожимает плечами. Комиссия удивлена до предела. «Молодой человек, не волнуйтесь. Вспомните – вам про это говорили на каждом занятии. Итак, что в углу»? Лицо медика светлеет. «А, конечно, это – Карл Маркс».
Кафедра Научного коммунизма славилась своей принципиальностью. Предмет был настолько сложен и важен, расписание настолько плотным, что пропуск хотя бы одного занятия был крайне нежелателен. По субботам занятий в клиниках не было, и весь курс собирался на первом этаже клиники детских болезней, который занимала кафедра НК. Вначале проводились тематические семинары по группам. Потом заведующий кафедрой читал всему курсу лекцию.
Как ни презирала учащаяся молодёжь «всё это мозгоёбство», как ни была опытна в «сачковании» и в «шланговании», практически весь курс – и хирурги, и акушеры, и терапевты – по субботам приходили исправно, и прогульщиков почти не было. Это объяснялось не тем, что было так много желающих вкусить с древа познания научного коммунизма. А тем, что именно здесь имелась возможность раз в неделю увидеться со всеми, узнать новости, на людей посмотреть, себя показать – словом, делать то, что сейчас называется иностранным словом «пиар».
