– Это твои проблемы. Женись на мэстной…
– Легко сказать…
– Руки-ноги есть? Голова есть? Мэжду ног гэрой болтается? – повысил голос Гаприндашвили. -Т ы что, дэвку какую- нибудь мэстную охмурить не можешь? Ты посмотри на сэбя – орёл! Доктор! Хирург!! Да мне б твои годы… а пройдёшь у меня интернатуру – можно будет думать о том, чтобы на постоянную работу устроицца.
– Так нет же постоянной! Только в дежуранты, а это значит, вас всех здесь без подработки оставить.
– Нэ знаю, – вздохнул заведующий. – Сейчас места действительно нет. Но кто знает, что завтра будет. Бог даст – место тебе освободится.
– Вы о ком?
– Об учителе твоём, – ещё горше вздохнул Гиви Георгиевич. – Боюсь, не усидит он тут долго.
–Почему? Виктору Ивановичу ещё лет восемь до пенсии. Да и не пойдёт он сразу на пенсию – не тот человек.
– Думаешь, я не знаю, чем он тут на дежурствах занимается? Что пьёт втихаря? Что ты за него аппендициты сам оперируешь?
– Да вы что, Гиви Георгиевич…
– Скажешь, нэ так? Нэ так, скажешь? Я ведь всё знаю, толко молчу пока. А если ещё кто узнает? Тогда и мне мало не покажется. Жалко мне Ломоносова – он хирург очень талантливый, если не гениальный. Высокого полёта человек, профессор. А таким всегда везде горько приходится. А пьёт он я знаю почему – жена у него молодая и красивая. Ой, красивая…
Гиви Георгиевич на этом остановился, крякнул, яростно поскрёб себе подбородок.
– В общем, хватит об этом. Я с тобой говорил сейчас как мужик с мужиком, как хирург с хирургом. Запомни и подумай. Только очень долго не думай, эсли хочешь со мной и дальше работать, дай ответ в течение месяца. Тогда я за тебя бороться начну. А то потом поздно уже будет. Так, ну всё. Пошли в реанимацию, больного осмотрим…
(Советская пресса, ноябрь 1986 года)
Было уже около четырёх утра, когда Антон осторожно приоткрыл дверь «сестринской». В кромешной темноте на одной из кушеток едва различалась лежащая там Нина. Она, насколько можно было понять, лежала на боку свернувшиь клубочком, скрестив руки и подтянув коленки к подбородку. В комнатке было прохладно, и тонкие одеяла грели мало. Булгаков закрыл за собой дверь, стараясь не шуметь, устроился на соседней кушетке, накрылся одеялом, вытянул руки, вздохнул и постарался расслабиться.
Нина чуть слышно всапнула и едва пошевелилась. Информации к размышлению после мужского разговора с шефом было более чем достаточно, но ни сосредоточиться для обдумывания, ни расслабиться для короткого сна у Булгакова не получилось. Соседство Краснокутской действовало на него болезненно. Столь близко и столь уединённо молодые люди ещё ни разу не находились.
Нина пришла на работу в отделение четыре месяца назад, сразу после медучилища, и была поставлена работать «в день». Работу постовой медсестры она освоила быстро, и легко справлялась на оба поста, получая за это двойную зарплату. Она всегда была аккуратной, тщательно за собой следила, с больными держалась строго. Её слушались и женщины и мужчины, подтрунить над собой или позволить непристойности она никому не позволяла. Зато общаясь с другими медсёстрами, Нина научилась у них курить взатяжку, ругаться матом и перекидываться фривольностями с молодыми врачами. Лёгкий флирт в отношении себя она допускала, и даже выучила две дежурные фразы на этот случай «боже, как всё запущено» и «доктор, держите себя в руках».
