На первом посту дежурного доктора сопровождала медсестра Ирина Сабанеева – та, вместо которой Антон был вынужден дежурить 23-го октября, и о которой старшая медсестра рассказывала ему такие нехорошие вещи. Дежурная медсестра была высокой и загорелой, стриженной коротко, по-мужски, особой, сложенной вместе и крепко и хрупко. Лицо Ирины было довольно миловидно, хотя и с чересчур крупными и резкими чертами. Халат на ней был казённый, старый, в пятнах и заношенный, но всё остальное – и фиолетовая блузка с большим золотым кулоном между сильных, оформленных грудей, и кожаные брючки в обтяжку, и белые полусапожки на каблучках, и несколько золотых колечек на пальцах с крашенными ногтями – было своё и говорило о тяжелой доле владелицы, достойной лучшей участи, но вынужденной нянчиться с нудными больными и таскать на себе этот занюханный халат.
Последний Сабанеева никогда не застёгивала и высоко закатывала рукава, обнажая длинные загорелые предплечья. Они были очень красивы – как правило, именно по рукам можно с уверенностью судить о достоинствах женщины – гладенькие, тоненькие, с выступающими трогательно не запястье косточками caput ossis ulnae, лелеемые хозяйкой, носящей их всё время перед собой и старающейся не двинуть ими лишний раз.
Да, на первом посту медсестра была под стать доктору. Она следила за ним широко открытыми, сияющими глазами, ходила по пятам и торопливо записывала в журнал все его немногие распоряжения. Было видно, что она очень гордится тем, что попала дежурить сегодня с Петром Егоровичем.
На втором посту дежурил медбрат, не отличающийся особо ни ростом, ни манерой, ни внешним видом, ни мускулатурой. Антон Булгаков был в мятом халате с завязками на спине, штопанном выцветшем бельишке, причём концы хирургических брюк его были осечены и не доходили до лодыжек пальца на три, показывая сбившиеся синтетические носки и стоптанные шлёпанцы. На грязных волосах чудом держалась примятая шапочка. Весь вид его выдавал принадлежность к миру безликих униформистов, пришедших служить больным людям за мизерную зарплату и стесняющихся обнаружить свою молодость, красоту, силу, здоровье.
Оба мужчины тоже пошли на обход, постаравшись сделать вид, что глубоко презирают и вообще в упор не видят друг друга. Горевалов заходил в палаты, сиял больным, спрашивал про жалобы, бросал «кошмар» и выходил; Булгаков при этом находился в пределах видимости, или, по крайней мере, слышимости. Он носил с собой открытый процедурный журнал – записывать назначения врача по ходу дела. Но на втором посту Пётр Егорович никаких новых назначений не дал. Обход у него тоже занял гораздо меньше времени, чем предыдущий – видимо, компания Булгакова была менее приятна, чем компания Сабанеевой.
После обхода дежурный врач устроился в ординаторской. Телевизор, по которому транслировали военный парад и демонстрацию трудящихся на Красной площади, он включать не стал. Пётр Егорович достал откуда-то крохотный плейер с наушниками «Филипс», вставил кассету, одел наушники и включил. Музыку вовне слышно не было, но пели что-то не наше и ритмичное, потому что молодой доктор покачивал в такт головой, пощёлкивал пальцами и мурлыкал себе под нос что-то не по- русски.
Потом Пётр Егорович вынул из сумки электронную игру и начал играть в «Тайны океана». Смысл игры был в том, чтобы, управляя двумя кнопками черно-белым водолазом, пробраться к чёрно-беломы сундуку с чёрно-белым золотом, избегая при этом щупалец чёрно-белого осьминога.
Вскоре в дверь постучали. Это была медсестра с первого поста.
– Пётр Егорович, у Лихолётовой назначено швы сегодня снимать. Я повязку отклеила, но там швы какие-то…
– Какие? – постарался вникнуть Горевалов, избавишись от наушников.– Обычные, узловые или косметические?
– Отдельные… но чудные какие-то. Я таких никогда не видела. Как снимать-то?
– А кто оперировал? С чем вообще больной?
– Больная из 12-й палаты. С эвентерацией после удаления кисты печени, Аркадий Маркович оперировал. Было всё хорошо, но на шестые сутки произошла эвентерация – рана послеоперационная разошлась и кишки наружу выпали. Её Ломоносов по дежурству брал повторно.
– Так это Лом зашил? – нахмурился Горевалов и привстал с дивана, на который всего десять минут назад так удобно улёгся.
Медсестра стояла у дверного проёма, засунув руки в карманы халата и скрестив лодыжки, так, чтобы изгиб бедра и фирменный полусапожек были на виду.
– Вечно у него всё с извращениями какими-то, не может взять и по-человечески сделать. Пошли, показывай, что там за швы такие…
Швы и вправду были непонятные – толстые лавсановые лигатуры были накрепко завязаны на двух полихлорвиниловых трубочках от одноразовых капельниц, протянутых с обеих сторон вдоль раны. Выглядело всё это странно и необычно. Пётр Егорович попробовал потянуть за одну из нитей пинцетом, но та не поддалась, только больная вскрикнула от неожиданной боли.
