2-я хирургия пока что избегала такой участи. Туда Ответственнный пока что никого не направил, хотя сразу пятеро «абдоминальных» для одной 1-й было через край. Но никто не жаловался – ведь во 2-й сегодня дежурил в день доктор Горевалов! У Петра Егоровича это было второе самостоятельное дежурство по отделению. Гиви Георгиевич поставил ему 7-е число скрепя сердце. Многолетняя практика говорила о том, что именно на праздники случаются всякие нехорошие вещи, что поступают в основном самые сложные в диагностическом и лечебном отношении больные, что ставить дежурства в эти дни можно только очень опытным хирургам.
Но эти праздники и так были чересчур долгими, праздничных часов хватило на всех сотрудников. 7-е ноября Гаприндашвили вообще хотел поставить себе, но его долг заведующего отделением и коммуниста требовал присутствия на демонстрации, где этот внушительных размеров черноусый грузин уже много лет подряд возглавлял колонну медработников и нёс Переходящее красное знамя. Поэтому Петру Егоровичу он поставил «д», то есть день с 9.00 до 18.00 и позвонил прямо с утра Ответственному.
– Там у мэня Пётр дэжурит сегодня, – предупредил он. – Ты посмотри там, никого особо тяжёлых ему нэ давай. В отделэнии и так тяжёлых полно, послеоперационных масса. Дай бог, чтоб он с ними справился. Если кого и направишь, то таких, чтоб попроще, и чтоб не на операцию… До вечера там продержись. А уж в шесть, даже поранше, сам приду дэжурить…
Пётр Егорович явился ровно к девяти часам, принял дежурство у Корниенко и приступил к своим обязанностям. В десять он сделал обход сначала на первом посту, где дежурила медсестра Ирина Сабанеева, потом на втором, за который сегодня отвечал Антон Булгаков.
Доктор Горевалов, как уже говорилось, был клиническим ординатором первого года, и в ординатуру пришёл, минуя обязательную в этих случаях интернатуру, прямо с институтской скамьи. Впрочем, именно двухгодичная ординатура при кафедре на базе клинического отделения и является высшей степенью последипломной специализации, после окончания которой можно заниматься и научной деятельностью, и даже заведовать отделением. Если позволительно такое старорежимное сравнение, то попасть сразу же после института в клиническую ординатуру в 80-х годах ХХ века было то же самое, что после выпуска из кадетского училища попасть служить прямо в лейб-гвардию в веке ХIХ-ом. Внешность Петра Егоровича вполне соответствовала такому высокому старту.
Это был рослый, 190 см, крепко и сильно сложенный мужчина с холёным и породистым лицом, властной манерой держаться и той степенью уверенности в себе, которая позволяет не потеряться даже среди самых знаменитых и больших людей. Эта уверенность нисколько не мешает в таких случаях, а наоборот, помогает в жизни и служит как бы тем белым кадиллаком, на котором так приятно ехать, обгоняя тех, кто предпочитает брести по дороге жизни пешком.
Горевалов заходил в каждую из палат не спеша, с достоинством, чуть пригнувшись, чтобы не задеть макушкой низкие притолоки дверей. Явление его производило немедленный эффект – больные все были преимущественно мизерного вида, невзрачные совсем люди, палаты тесные, плохо проветриваемые, постельное бельё застиранное, запахи сомнительные. Доктор же, представительный молодой мужчина в белом немнущемся халате, строгом зелёном белье, в остроносых итальянских ботинках, по последней моде постриженный, являл собой такой контраст со всей этой обстановкой, что выглядел как житель иного, лучшего мира. На него смотрели во все глаза, разглядывали изо всех сил, стремясь уразуметь, что к чему. У всех, кто впервые видел молодого хирурга, немедленно срывался с губ вопрос – «А кто это»?
– Ну как тут? – задавал общий вопрос Пётр Егорович, осматриваясь. – Жалобы есть?
Внимание льстило невероятно, и ему очень приятно было ощущать себя дежурным хирургом при исполнении. Всё это, плюс молодость, шло доктору Горевалову, ещё больше возвышая его в собственных глазах. Удовольствие от процедуры он, впрочем, скрывал изо всех сил.
Жалоб у большинства больных не имелось. Если же кто-то из особо ипохондричных пациентов и жаловался на что-то, то хирург выслушивал, едва наклонив голову, выслушивал столько, сколько выдерживал, и произносил с улыбкой:
– Кош-шмар!
Улыбка была заразительна, и ипохондрики умолкали. По выходу Петра Егоровича следовала небольшая пауза, после которой начиналось бурное обсуждение личности врача и подробностей визита, продолжающееся по времени намного дольше, чем само явление.
