Сердце всё ещё отплясывало джигу, и Оксана прикрыла глаза, стараясь успокоиться, но спокойствие не наступало.
Надо бы отключить телефон. Нет, лучше оставить – вдруг Герман свяжется с ней снова? Вдруг скажет, что маньяка поймали, что Альбина жива и нет нужды трястись в автобусе по ночной трассе?
Никто не позвонил. Никто не обнадежил хорошей вестью. Да и будет ли она – хорошая весть?
Она не заметила, как провалилась в сон.
Снились перекрученные карельские берёзы, усыпанные снегирями, как яблоками, и макающие ветви в бурлящий водоворот. Вода почему-то пахла кровью и выглядела как кровь – она нескончаемым потоком текла из раны на голове мёртвого Димы Малеева. Вместо глаз на его лице блестели стеклянные пуговицы.
– Что ты готова отдать? – спросил он. – Я отдал сестру и маму. А чем готова пожертвовать ты?
Пенясь у камней, волны полоскали Альбинину куртку. К реке вышел лось. Его шкура в некоторых местах прогнила до скелета – жёлтые рёбра влажно блестели в глубоководном свете. Вывалив лиловый язык, лось принялся по-собачьи лакать кровавую воду. Занимался рассвет, больше похожий на пожар. Подлесок потрескивал, тучи плыли над миром косматые, дымные. Сквозь них сверкали созвездия Большой и Малой медведиц. И где-то на другом берегу стояла деревянная церковь, в чьих окнах моргали болотные огоньки.
– Когда рождаются новые боги – старые подыхают, а кто не подохнет – смердит и отравляет трупным ядом себя и своих близких, потому что дни его сочтены. Зачем же спасать то, что отжило своё? – сказал Дима Малеев голосом Лазаревича.
Снегири градом посыпались с веток и, разбиваясь о камни, брызгали огненными искрами.
Вздрогнув, Оксана очнулась. Голова лежала на плече попутчицы, но та тоже спала. В окна били фары встречных машин.
Оксана отстранилась и круговыми движениями потёрла лицо. Часы показывали десятый час, входящих звонков не было – не странно ли?
Не странно, успокоила себя Оксана. У полиции и без неё хватает забот.
Рано или поздно, по наводке Германа опергруппу пошлют и к Белому морю, а значит, дни маньяка сочтены – не о том ли говорил во сне Лазаревич? Его поймают – неважно, с участием Оксаны или без ее помощи, но если Альбина умрёт – сможет ли Оксана жить дальше?
Она запретила себе даже думать об этом.
Расслабившись, попробовала уснуть снова.
И в то же время автобус сотряс страшный удар.
Его развернуло посреди дороги. По стёклам хлестнули еловые ветки, колёса подпрыгнули на ухабах. С багажных полок попадали сумки, и кто-то заверещал высоким и страшным женским голосом.
Оксана обеими руками вцепилась в переднее кресло и застонала, когда почувствовала внизу хлопок – это лопнуло колесо. Автобус подбросило, накренило вправо. Затем грохнула, срываясь с петель, входная дверь.
И всё затихло.
Дрожа, Оксана до рези в глазах таращилась поверх голов.
Кто-то тяжело поднимался по ступенькам, от каждого шага автобус раскачивался и проседал всё больше. Вместе с гулким отзвуком шагов тишину наполнило тяжёлое дыхание – дышал новый пассажир сипло, с присвистом, и воздух салона сразу загустел от обильной звериной вони.
Протиснувшись меж первыми креслами, женщина растянула жирно обведённые помадой губы.
– Ну, здравствуй, доченька, – пробасила мать утробно, точно дунула в полый кувшин, – холера моя, птичья кость, медвежье сало. Наконец свиделись.
Погода испортилась. Снежные иглы втыкались в щёки и шею, и Белому пришлось накинуть капюшон. Неизвестно, сколько он блуждал по Лесу. Часы спятили, показывая то глубокую ночь, то полдень, то сразу раннее утро, но одинаково изжелта-серый свет не разгорался и не становился тусклее. Прежде благосклонный, Лес утягивал Белого в непролазную чащу, ставил подножки узловатыми корнями, хлестал по лицу, сыпал за шиворот хвою, а после, наигравшись, выплёвывал у берега Ведлозера, или у закопченных изб, или в ельнике, откуда хорошо просматривался потускневший крест часовни.
Нутром Белый понимал, что видел то, что видеть ему не следовало ни в коем случае: тяжёлый взгляд Матери-Медведицы железной лапой давил на грудь, в ушах ещё гремел отголосок её рёва, и весь её гнев обрушился тогда на него, погрузив в короткое беспамятство. Но к гневу примешивался страх – Белый чуял перчённую струйку, просачивающуюся сквозь рассохшиеся доски иконы, страх загнанного зверя. И не было никого безумнее, чем загнанный зверь, предчувствующий свою кончину.
Вибрация отозвалась раздражающей щекоткой – третий звонок от Лазаревича, первые два Белый пропустил. Теперь же, вымотанный блужданием, почти потерявший ориентиры трубку взял.
– Не трогайте её, – сказал вместо приветствия.
– Кого из двоих? – осведомился Лазаревич, также не утруждая себя формальностями. Голос у него ровный, выскобленный от негативных эмоций. Действительно, Белый не мог припомнить ни одного случая, когда бы Сергей Леонидович злился. Он весь – участие и отеческая забота. Теперь это злило самого Белого.
– Оксану.
– Ей ничего не угрожает. Если, разумеется, не будет своевольничать.
– Это ведь её мать! Какая бы ни была, но…
– Не только её.
