Дрожащими пальцами Оксана открыла письмо, но увидела только слово «Получено».
Вздохнув, удалила оба письма, отправленное и входящее, в корзину. Спрятала телефон в карман и тщательно умылась холодной водой, после чего вернулась в комнату.
– Извините за задержку, – сказала, на ходу собирая волосы в хвост. – Я готова.
Она не стала спрашивать, когда уезжают. И без того было понятно, что в Медвежьегорск нужно вернуться прямо сейчас.
– Мара-Морана, Богиня-Мать! Повелительница Луны, спящего моря и зелёной Земли, из тебя всё произошло и в тебя же вернётся. Благослови любовью своей, надели силой своей, направь руку властью своей. Приношу эту жертву во славу твою, защити наш дом и наш род во благо. Да будет так, да будет так…
Молитва звенела, насыщала воздух вибрациями чужого отчаяния – как долго Мара не слышала этих слов, как истосковалась по их плотной, осязаемой силе.
Когда-то она уже слышала этот голос.
Тогда Мара разливала гороховый суп на семьдесят вечно недовольных, ноющих, мерзких детей, и лагерная кухня раздвинулась, пропуская фосфоресцирующее свечение Леса – в нём обозначились неясные силуэты женщины, держащей на вытянутых руках младенца. Он надрывался плачем, но звуки тонули в грохоте подземных барабанов, и спящая звериная сущность шевельнулась, почуяв добычу.
Это был мальчик. Женщины всегда отдавали в жертву мальчиков, чтобы защитить дочерей – от болезней, насилия, тяжёлых родов, неудачного замужества. Всех горестей, которые приносили мужчины. И тех, кого не защищал ни закон, ни новый патриархальный бог, защищала Великая Медведица.
Близость невинной крови опьяняла, молитва дурманила рассудок, и руки Мары затряслись. Кастрюля накренилась, плеснув горячей жижей на руки подавшего тарелку подростка.
Крик отрезвил.
Мару уволили со скандалом, но случай замяли, и она снова сумела выкарабкаться, удержав и без того шаткое положение в недружелюбном и холодном человеческом мире.
Молитва осталась без ответа.
Теперь просящая лежала навзничь, повернув к Маре стеклянные пуговицы в глазницах. Израненное лицо казалось в сумерках куском освежеванного мяса.
– При… шла, – простонала женщина.
Мара припала брюхом к земле. Её распущенные волосы окунулись в кровь, на руки брызнуло речной волною, а Лес насквозь пропах смертью, псиной и чём-то звериным, таким знакомым и всё-таки чужим.
– Больно, доченька? – ласково проговорила Мара, подвинув лицо так близко, что чувствовала горячее дыхание умирающей.
– Боль… но, – на губах женщина пузырилась кровь. – И поздно… поздно…
Мара коснулась её рта языком и зарычала от разочарования и злобы – у крови не было вкуса. Женщина была пуста, как высохший кувшин, в ней не было ни жизни, ни силы.
– Я всё отдала… чтобы жила она. Хотела отдать… тебе, о, Мать! А ты оставила меня… всех нас… Почему?
Потому что сама запуталась в этом глупом мире, хотела ответить Мара. Потому что город, созданный руками человека, так долго не отпускал её. Потому что брак связал звериную суть и, если бы не родилась Альбина, кто знает, где была бы Мара теперь.
От злобы горело сердце. Кипящее в грудных железах молоко насквозь пропитывало исподнее, и Мара прятала ярость и страх за лаской в голосе, за нежным касанием рук.
– Поэтому ты предала меня, доченька. Обещала своего выродка другому, а всё равно не уберегла. Разве будешь винить в том меня?
– Нет, – вытолкнула женщина. – Моя… вина…
– Твоя, – повторила Мара, оглаживая спутанные волосы. От каждого прикосновения женщину корчило, будто на сковороде. – А твой ублюдочный сыночек подох и скольких человеческих детушек на смерть отправил. Вот наказание за связь с мужланом. Все беды от них. От них, похотливых самцов, мнящих себя хозяевами. От их блудливых взглядов, лживых речей, умов, замышляющих дурное, поганых рук. Изуродовали мир, искололи железом, отравили. Ох-хо…
– Даруй мне… милостивую смерть… в своём чреве.
Женщина ухватила её за ладонь. Мара позволила, внутренне дрожа от грызущей ненависти.
Не уберегла. Опоздала. Проиграла снова.
– Нет, – глухо сказала она. – Не будет милости.
Поднялась, с хрустом распрямляя колени. Просящая застонала, зашарила пальцами по камням, а вода смывала кровь, и по-собачьи, будто бы с благодарностью лизала ноги.
Вода всё смывает, из неё вышла жизнь – в неё и вернётся.
Поддев обмякшую женщину мыском, Мара подтолкнула её к краю камня. Просящая хрипела, моля о прощении, но прощения не заслужила. Вода захлестнула её с головой, вымыла пуговицы из глазниц. Река разинула жадный, наполненный пенной слюной рот и поглотила просящую целиком.
Мара смежила веки, выжидая, пока за рёвом воды не смолкнут предсмертные стоны, потом обеими ладонями пригладила всклокоченные волосы. Пальцы дрожали – дрожь не смогла унять проглоченная душа мальчишки, как бы Мара ни старалась. Но след вёл её на глубину – глубже, чем она погружалась в последний раз, ещё до рождения Оксаны, до того, как окончательно увязла в паутине городских улиц, семейной жизни, работы, быта. Глубже, чем во время сокрушительной битвы с Вороньим царём.
