След пах медведем, и то был отголосок собственной Маровой крови.
Она позволила чаще затянуть себя вглубь.
Там, среди вывернутых наизнанку деревьев, Мара открыла глаза – один всё ещё скрывался за марлевой повязкой, – и видела умирающего Сохатого. В окружении сонма снегирей он брёл и брёл, поскальзываясь на камнях и увязая в трясине. Рога его мерцали созвездиями, от шкуры отслаивались пласты, и там, где падало отгнившее мясо, камни покрывались лишайниками. Там, где папоротники щетинились огненными цветами, Мара и увидела Альбину.
– Бабуля! – девочка улыбнулась, и её лицо пошло трещинами, как на старом фотоснимке.
Взрыкнув, Мара рванулась к ней.
Вспучилась и опала земля, стала вязкой, словно кисель. В нём сразу же увязла Мара и замерла, боясь сделать новый шаг.
– Внученька, – ласково позвала она. – Где же ты была так долго?
– Сначала у деда, – ответила девочка. – Потом меня увёл белоглазый. Он похож на мою любимую куклу, такой смешной.
– Что он сделал с тобой? – Мара выпростала ногу, с подошвы кусками отслаивался торф.
– Обещал вернуть маме, когда я отдам кое-что.
Альбина провела у себя между ног. Ладони наполнились тёмной кровью, к ним тотчас приклеились вечно голодные зыбочники. Их хоботки дёргались от нетерпения, надрывно пищали снегири.
– Нет, нет, – Мара замотала головой, уже понимая, что от неё ничего не зависит и то, что она оберегала годами, что взращивала в маленьком внучкином теле, что составляло первобытную женскую силу, отныне принадлежит не ей.
– Мне не жалко, – улыбка Альбины походила на разлом. – Самую капельку силы, капельку жизни. Я поделюсь, а потом буду жить с мамой в Лесу. Всегда, всегда. Но ты не бойся, всё будет хорошо, а маму спасёт дядя, и совсем скоро, ненадолго, вы увидитесь с ней.
Мара заплакала. Слёзы овеществляли обиду и страх – обиду на собственное бессилие, страх за собственное поражение. Мир рушился, и рушилось окончательно господство Мары.
Не будет больше молитв и жертвенных подношений, плодородной земли, сладких звериных душ, тёплого молока, вытекающего из набухших сосков, нового потомства и нового тела для старой души Великой Медведицы.
Мара оплакивала себя. И, плача, рванулась так, как рвётся из капкана зверь. Земля разломилась, выплюнув её наружу. Кубарем покатившись по камням, Мара осела кулем и содрала с лица мешающую повязку. Нарождающимся глазом видела свет и тени, и тени имели очертания людей, и в руках каждого человека горела крохотная свеча – каждая свеча была детской душой.
Торжественно и медленно процессия двигалась к скале.
Припав на четвереньки, Мара потрусила навстречу.
Лес расступался. Звёзды стали тусклее, выше. Сохатый ушёл, оставив после себя глубокие следы в трясине. На вонь разложения наслоился чужой запах медведя.
Мара замедлила шаг. Дыхание участилось, когда она поняла, на чей след напала снова.
Вот, кто был виноват во всех неудачах. Мало того, что неблагодарная дрянь умыкнула внучку из-под самого носа, теперь ещё, сроднившись с Лесом, обретала прежде спящую силу.
Надо было поглотить её раньше, до рождения Альбины. Мара оформила бы опеку, сама взрастила бы ребёнка до созревания, может, и совершеннолетия, а после подселила свой разум в чужое тело и расцвела тоже. Теперь, запертая в клетке из одряхлевшей плоти, Мара была всё ещё слаба, почти разбита.
Остановившись, она облизала губы. Ярость топила – не вынырнуть. В животе заворчал требовательный, всегда голодный зверь.
Мара проводила процессию ненавидящим взглядом, встряхнулась и медленно побрела вспять, по следу Оксаны, следу молодой медведицы, чья душа давно должна была стать обедом великой богини-матери, ведь Мара не щадила никого, кто попадался на е пути, и не прощала предательств.
– Вы один? А Сергей Леонидович?
Михаил выглядел несколько обескураженно, но прятал разочарование за вежливостью. Из приоткрытой двери пахло сардельками и гречневой кашей, в подъезде – куревом, и в целом жилище Лахтиных мало отличалось от квартиры Малеевых.
– Позже, пока улаживает дела в Беломорске, – уклонился от прямого ответа Белый. – Так я могу войти?
– Конечно.
Михаил посторонился с явным удивлением, и подозрение во взгляде окрепло, когда Белый так и не сдвинулся с места.
– Я спрашиваю разрешения у хозяйки, – он приветственно кивнул замаячившей за спиною Михаила женщине. – Ваше имя-отчество…
– Татьяна Ивановна, – подавленно представила та. – Да вы входите, входите…
Невидимая преграда истекла конденсатом сквозь щели половиц, и Белый представился тоже, оглядывая квартиру – ярко освещённый, недавно отремонтированный коридор, потрескавшуюся с углов женскую сумочку, длинный женский пуховик и жёлтую зимнюю куртку, явно рассчитанную на подростка.
– Быстро похолодало, не правда ли? – вежливо осведомился Белый, старательно вытирая подошвы о постеленную тряпку, бывшую некогда чьей-то растянутой кофтой.
