На этом шаги, которые возможно было предпринять, не привлекая внимания, у Сидора закончились, а дальше надо было взвесить и решить, с чего начать полноценное расследование. Нагрянуть с обыском к Верхову, невзирая на полное отсутствие доказательств? В столице за такое голову бы сняли – чай, не оборванец какой-то, уважаемый человек, хотя и не дворянин, а здесь…
Чиновников в Ново-Мариинске было немного. Градоначальник со своими немногочисленными помощниками да мировой судья, ворчливый и до крайности ленивый тип. Больше всего он не любил в этой жизни, когда его заставляли работать, в дела никогда не вникал и с уездным исправником не спорил, предпочитая перекладывать на него все решения и подписывать бумаги не глядя.
Формально тут даже земства не существовало, а важные городские вопросы решались «всем миром», по старинке: у Ларина устраивались собрания самых уважаемых и деятельных горожан. Гвалт на таких стоял страшный, но вопросы худо-бедно решались – наверное, потому, что возникали они весьма редко. Березина приглашали как начальника полиции, и за время его жизни здесь таковые собрания происходили два раза: когда в порту сломался кран и требовались деньги на новый и когда зимой случился пожар на складе и город лишился изрядной части запасов провизии.
Но всё равно Сидор предпочитал поступать по справедливости, а Верхову предъявить было нечего, кроме пустых подозрений и результатов метода исключения. Даже неясно, ухаживал всё-таки Саранский за его женой или нет?
Поразмышляв, начать он решил издалека. Поборов желание прямо с катера помчаться к Антонине в больницу и проверить не столько пациента, сколько доктора, Березин пошёл расспрашивать любовницу учителя.
Удальцова как будто поверила в объяснение Сидором своего интереса к её личной жизни – мол, птичка на хвосте принесла, и хотелось бы знать, что да как, – и почти не отпиралась. Помялась немного, но больше из кокетства, чем от желания скрыть – даже удивительно, как они до сих пор избегали огласки. А после, заручившись от Сидора словом офицера молчать обо всём услышанном, изрядно жеманничая, но без особого стыда рассказала о том, что сошлись они с Верховым из-за общей беды: хороших, но крайне скучных и серых супругов.
Эдуард гулял от болезненной жены, у Анастасии муж был тихим и незаметным, очень неглупым и увлечённым, но думать мог единственно о своём телеграфе и электричестве, то ли дело – широко образованный и общительный Верхов. Никаких проблем, никакого быта, никаких жалоб, разве что на непослушание сына, и то редко. Зато в постели Эдик был тем ещё затейником и фантазёром, о чём Удальцова сообщила шёпотом, отчего её нежные щёчки густо покраснели. Сидор и бровью не повёл, задавив лёгкое чувство гадливости в зародыше: бог им судья, а у него другие дела.
Если верить женщине, обоих любовников всё устраивало: тихий и уютный домашний очаг и редкие увлекательные свидания на стороне, сродни походу в театр. Она горячо заверила, что оба тщательно хранили тайну, никто не собирался поднимать шум и тем более затевать развод, и посоветовала выщипать хвост слишком говорливой птичке. Не верить учительнице, может, и хотелось бы, но не выходило.
Для очистки совести Березин решил всё-таки поговорить с рогатым мужем. Нарушать данное неверной супруге обещание Сидор не собирался, а вскоре понял, что мог бы не волноваться об этом: Удальцов и впрямь не видел дальше своего телеграфа, на котором служил инженером и заведовал всей электрической частью. От нескольких достаточно прозрачных намёков на неверность Анастасии легкомысленно отмахнулся, продемонстрировав завидную в ней уверенность и совсем незавидную простоту, зато про работу мог говорить часами.
Слово за слово, Удальцов вспомнил старого врача, посетовал на отложенные с его смертью планы электрификации больницы, а потом вовсе помчался мечтами в дальние дали, грезя о светлом – и электрически освещённом – ближайшем будущем всего Ново-Мариинска. Послушать его было познавательно и любопытно, но не в таком обилии, так что через полчаса Сидор насилу отделался от разговорчивого инженера.
Картина в больничной палате полицейскому исправнику предстала идиллическая. Саранский лежал на постели, кажется, всё ещё без сознания, а на соседней койке плечом к плечу сидели Антонина с фельдшером. Томский держал в руках какую-то увесистую книгу, девушка её перелистывала, и обе головы – светлая с модной столичной стрижкой и неожиданно аккуратно причёсанная тёмная – склонялись к тексту, словно головы школяров, раздобывших где-то страшно интересную, но запретную книжку.
– Добрый день, – через несколько секунд привлёк их внимание Березин, так и не сообразив, отчего вид этой парочки вызывает у него колючее недовольство.
Вскинулись двое также разом, как по команде. Антонина улыбнулась, а Артём раздосадованно поморщился, но кивнул.
– Сидор Кузьмич! Как ваша поездка?
– Неоднозначно, – отозвался он. – У вас тут спокойно?
