Из записок Николая Ильинского.
«За свои двадцать три года я не раз пытался вести дневник. Сначала в реальном училище — тогда, помнится, меня хватило недели на полторы. Следующая попытка была предпринята в студенческие годы, и попытка, надо сказать, небезуспешная: три месяца кряду я аккуратно записывал всё происходящее в клеёнчатую тетрадку. Надо ли говорить, что большая часть записей имела характер сугубо политический и отличалась неумеренной пафосностью?
Второй по счёту дневник пришлось предать огню — после той роковой маёвки (без которой, если вдуматься, не было бы и нынешних моих приключений) я всерьёз ожидал ареста, обыска — и поспешил избавиться от улик.
Третью тетрадь я начал на пароходе, идущем из Бреста в Копенгаген. После парижских приключений мне захотелось привести в порядок мысли, а лучшего средства, чем дневник, для этого не придумано. Занятие это я продолжил на борту датского пакетбота „Кёнингин Маргерете“, доставившего меня в Санкт-Петербург. Но и этот документ, постигла участь его предшественника: как только судно миновало траверз Толбухина маяка, я сжёг его в рукомойнике каюты, после чего долго объяснялся с прибежавшим на запах дыма пароходным служителем. Но не оставить же в сохранности записи, изобличающие меня, как пришельца из грядущего!
Четвёртую попытку я предпринял полугодом позже. Меня не хватило и на неделю — надзирали за мной не в четыре, а во все четырнадцать глаз, и ни о какой приватности речи быть не могло. А что это за дневник, которому нельзя доверить заветные мысли?
И вот — пятая тетрадь. Условия для литературных упражнений идеальные: комфортабельное судно, погода замечательная, ветер ровный, качка почти не ощущается ни в каюте, ни наверху. Пассажиры, хотя и томятся от скуки, но понимают: лучше так, чем приключения, которые эффектно смотрятся только на страницах морских романов. А мне скучать некогда — свободное время я целиком отдаю дневнику, и уж здесь-то он не попадёт на глаза посторонним. Кроме меня, на судне один-единственный русский, да и тот Курбатов. Нет, казак, разумеется, обучен грамоте, но заподозрить его в том, что он втихаря роется в моих бумагах — это уже готовая паранойя.
Смею надеяться, пятой тетради суждена долгая жизнь. Благо, удобства морского путешествия предоставляют для этого условия. Боюсь, правда, что записки получатся отрывочными, но это не беда: как говорил не самый худший английский поэт: „Тщеславие, без сомнения, принесло гораздо больше пользы цивилизации, чем скромность“[42]. Буду рассматривать дневник как наброски будущих мемуаров…
…помню, как встретил меня Петербург. Сказать, что город стал неузнаваем, было бы преувеличением — но всё же, он очень сильно изменился. Не хватало знакомых с детства зданий, да что там — целых кварталов, застроенных по преимуществу, части, доходными домами. Троицкий мост — наплавной, плашкоутный, вместо знакомого мне чугунного, пятипролётного. Но самое сильное потрясение я испытал, когда на набережной Екатерининского канала увидел выезд Государя в сопровождении казаков-конвойцев. Публика вокруг выкрикивала приветствия, в воздух летели шапки, а я стоял и тупо пялился на то место, где память дорисовывала пряничную громаду Спаса-на-Крови. И провожал взглядом изящное ландо, следующее тем же маршрутом, которым оно поедет в роковой день первого марта, через каких-нибудь десять лет[43]…
…в неприметном особняке, располагавшемся по данному Кривошеиным адресу, меня приняли с распростёртыми объятиями. Вскоре я катил через весь город в закрытом экипаже в сопровождении флотского офицера. Все мои вопросы — куда? Зачем? — разбивались о его вежливо-непроницаемую улыбку.
Экипаж остановился на плацу, со всех сторон окружённом казённого вида зданиями. Меня поселили во флигеле, из окон которого открывался вид на облезлый кирпичный брандмауэр. В промежутке между ним и стеной флигеля расхаживал матрос с винтовкой. Не буду пересказывать бесконечные расспросы — к иным вполне подошло бы слово „допрос“. К ним я подготовился заранее: ещё на пароходе сочинил легенду, согласно которой отец мой родился в Ново-Архангельске, за двадцать лет до продажи Аляски Североамериканским Штатам, потом перебрался в британские колонии, где я и появился на свет. Вряд ли мои визави сумеют навести справки в таком медвежьем углу, как Русская Америка…
…как я попал в Европу? Собирался завершить образование — университетам Северной Америки, знаете ли, далеко до Сорбонны и Гейдельберга. Да, собирался и в Россию, а как же! В Париже хотел задержаться, но не повезло, угодил в самый разгар смуты. Да, с Кривошеиным познакомился там — и согласился выполнить его просьбу. Документы? Из Франции выбирался по его бумагам, хотя был и свой паспорт — британский колониальный. Нет, не сохранил, пришлось сжечь из соображений безопасности.
Что? Записки Саразена? Видел ли я шагающие машины и апертьёр? Ещё бы, собственными глазами! Кстати, „механическое яйцо“ — ключ к нему… только ради Бога, осторожнее, механизм крайне деликатный! Да, если раздобыть необходимые материалы, апертьёр можно изготовить. Откуда знаю? От Саразена, разумеется, да и Александр Дементьевич подтвердил… нет, в чертежах не разбирался, для меня слишком сложно. Да, разумеется, я в вашем распоряжении и горю желанием быть полезным России!
…к моему удивлению, этот бред приняли за чистую монету. Беседовавший со мной капитан смотрел так, будто просвечивал икс-лучами, но сделали вид, что верит каждому моему слову. А что ему, если подумать, оставалось?
Я так и не выяснил, что за ведомство взяло меня под своё крыло. Кривошеин, как офицер военной разведки, проходил по линии Генерального штаба. Изучением чертежей и „механического яйца“ занимались флотские инженеры, а экспедицию готовило Военно-топографическое депо — именно оно занимается исследованиями Памира и Туркестана под прикрытием Императорского Географического обществ. Так что выбор версий богатый.
Удивляла быстрота и лёгкость, с которыми решались все вопросы — от выделения средств на экспедицию, до выдачи из цейхгаузов петербургского гарнизона бумаги и грифельных карандашей. Мой приятель по Императорскому Техническому училищу любил повторять: на Руси всё любое начинание стоит на трёх китах: „авось“, „небось“ и „накося выкуси“. А тут — ни задержек, ни проволочек, любой чиновник или интендант, к которому мы обращались, из башмаков выпрыгивал в желании услужить!
По всему выходило, что „дело профессора Саразена“ имеет поддержку на самых верхах. Возможно, некое тайное, но могущественное общество, состоящее из высокопоставленных чиновников и военных, вроде пресловутой „Священной дружины“? Впрочем, её создадут только в начале восьмидесятых годов исключительно для борьбы с террористами-народовольцами, и вопросов науки никаким боком касаться не будет…»
