— Только попробуй, и я не дам за твою шкуру и тапенса![47] Бросай свой ржавый шэнк и не заставляй меня понапрасну разливать кларет![48]
Рошфор переглянулся с китобоем. Тот пожал плечами и разжал ладони. Тяжёлая вымбовка стукнулась о доски палубы, мгновением позже к ней присоединился нож француза. Осмелевший Парди приблизился к шкиперу — тот стоял, зажимая ладонью распоротое лицо, — и ухватил его за локоть. Баустейл сделал попытку стряхнуть руку, но ирландец держал крепко.
— Ну-ну, шкип, не балуй! — ухмыльнулся Каммингс. Почувствовав себя хозяином положения, боцман немного расслабился. — Мы же не звери. Бери ялик и проваливай! На острове полно канакских деревень, да и торговцы шастают вдоль берега — не пропадёте! А о пассажирах мы позаботимся. Да, лягушатник, крикни своему приятелю, чтобы вылезал, и пусть сперва карабин выбросит на палубу. А то ведь я больше не промахнусь…
Шхуна дрейфовала недалеко от берега. Шкипер вытянул шею, рассматривая песчаный пляж с кучками кокосовых пальм и мангифер — и тут до людей, стоящих на палубе «Клеменции» докатился глухой пушечный выстрел.
Баустейл зашарил взглядом по горизонту — и расхохотался, радостно, с облегчением, будто не держал его на мушке отпетый злодей.
— Вам крышка — тебе, Каммингс, и твоим прихлебателям! Думаешь, кто это подаёт сигнал? Да те самые джентльмены, которые заплатили за побег французов! Посмотрим, как ты запоёшь, когда они узнают, что ты хотел сдать их друзей властям!
Рошфор приложил ладонь козырьком к глазам. Из-за мыска, в миле от «Клеменции» показалось большое трёхмачтовое судно, с чёрным, изящно выгнутым корпусом, острым «клиперским» носом и короткой трубой, из которой валил дым. На кормовом флагштоке развевалось белое полотнище с косым голубым крестом.
— Русские… — с тоской произнёс ирландец Парди. — Как хотите, парни, а я с ними шутить не буду и вам не советую. Небось, не забыл, кто выбил мне в тулонском кабаке три зуба, чтоб его Дэви Джоунз[49] уволок в пучину! Русский и выбил, или я не глотал пять лет кряду синюю книгу[50]…
Боцман затравленно огляделся по сторонам.
— Коли так, шкип, то мне терять нечего! Положу и вас и лягушатника — хоть не обидно будет плясать с пеньковой подружкой! Ты не обмочился от страху, Парди? — крикнул он ирландцу. — Завтра день стирки, парень, смотри, не осрамись напоследок, звякни, как мужчина[51]!
Баустейл ощерился — из-под прижатой к щеке ладони обильно сочилась кровь.
— Ладно, Каммингс, чтоб в аду у твоего вертела черти не ленились! Я сегодня добрый и позволю вам, паршивым мятежникам, спасти свой бекон[52]! Берите шлюпку и валите на берег, да поживее — а не то, клянусь подагрой её Величества, я, как окажусь на русском корвете, сразу выложу, что вы за птицы! Глядишь, русские не пожалеют на вас ядро-другое!
Каммингс безумными глазами посмотрел сначала на шкипера, потом на корабль, быстро приближающийся к «Клеменции». Глаза его сделались безумными, он грязно выругался, швырнул «кольт» под ноги Баустейлу и кинулся на корму, к канату, на котором тащился за шхуной четырёхвёсельный ялик. Парди последовал за ним, вслед за ирландцем похромал выбравшийся из люка Джентри. Остальные члены команды провожали мятежников хмурыми взглядами.
— Чего застыл, словно Лотова жена? — вызверился шкипер на безответного Джерка. — Волоки из моей каюты бутылку рома и самую тонкую парусную иглу. Раз уж я паруса могу зашивать, то прореху на собственной роже как-нибудь заштопаю!
— А ты, Тяни-канат, как проснёшься, ступай, пошарь в трюме, найди булыжник или железяку негодную. Шариф, конечно, молился не Христу, а Магомету, но всё же, грех оставлять его болтаться в волнах на радость чайкам. Но пусть меня самого повесят, если я изведу на саван для этой падали даже мешок из-под копры!
Нож валялся на палубе возле грот-мачты. Никто из матросов «Клеменции» на него не польстился — пробегая мимо, они, как бы случайно, делали крюк, огибая опасный предмет. Уже отчалила шлюпка с бунтовщиками, провожаемая улюлюканьем и непристойными советами, уже плеснула вода, принимая труп малайца с привязанным к ногам чугунным ядром из балласта — а нож так и оставался там, куда он упал, когда пальцы владельца, выпустили его, скрючившись в предсмертной судороге.
Сам нож походил на коготь большой кошки, тигра леопарда. А ещё — на стальную шпору, из тех, что цепляют на ноги птицам любители петушиных боёв. Груссе наклонился, подобрал его (случившийся неподалёку Джерк покосился на француза с суеверным ужасом), и взвесил на ладони. Оружие, что и говорить, необычное — сильно изогнутый клинок, заточенный по внутренней, вогнутой кромке, коготь, предназначенный цеплять и вспарывать. Коготь и есть! На конце рукоятки из неведомой породы дерева — большое кольцо. Шариф продевал в него указательный палец и держал нож лезвием вниз, обратив режущую кромку к противнику. Легко представить, как стальной коготь рассекает на взмахе руки живую плоть.
— Этот нож называется «ках-рам-бит», господин. На малайском — «коготь тигра».
Груссе обернулся — рядом с ним стоял китаец Були-Ван.
