Путаница с ларцами-двойниками подозрительно напомнила Николаю удвоение «механического яйца», случившееся из-за его перемещения во времени. А что, если загадочные асуры вовсе бежали не в другой мир, а в далёкое прошлое или ещё более далёкое будущее нашей планеты? И Солейвиль на самом деле находится на Земле, а тетракрабы и «мускульные полипы» — современники мастодонтов? Хотя, Кривошеин как-то упоминал о чужом звёздном небе…
Что ж, можно подвести итог. Загадочная хрустальная субстанция, материал ларца, выполненные неизвестным способом письмена — всё это суть плоды науки древней расы асуров, ровесников атлантов и обитателей Лемурии, расы, овладевшей Пятым измерением. Потерпев поражение в войне с могущественным врагом, асуры прибегли к этому знанию, чтобы укрыться в другом мире — или, быть может, в другом времени. Уходя, они оставили ключ, надеясь, что их наследники однажды отопрут запечатанные двери.
Но Солейвиль существует не первый год, и за всё это время его жителям ни попадались следы расы беглецов! Но и это, если подумать, ничего не доказывает: они могли построить свои города-убежища на другом континенте, могли укрыться в подземельях… Могли, в конце концов, исчезнуть — народы, как и люди, стареют и умирают. После бегства асуров прошли несчётные века и, может статься, от бывших владык «трёх миров» остались черепки, бронзовые пряжки и кости в древних гробницах…
Николай оторвался от журнала и посмотрел в иллюминатор. На правой раковине корвета, кабельтовых в десяти, волна валяла с борта на борт колониальную канонерку. Этому небольшому кораблику с высоченными кожухами гребных колёс, в которые яростно били океанские валы, приходилось куда тяжелее, нежели «Витязю» с его превосходной остойчивостью.
Размахи качки стали больше, и вот уже боцмана на шкафуте высвистывают на щегольских серебряных дудках (рубль с пятью алтынами, высший шик, понятный только истинному марсофлоту) привычно-тревожное «Все наверх, рифы брать!». Разбежались по реям марсовые, повисли над пенной бездной, и принялись сноровисто подбирать и увязывать риф-сезнями громадные полотнища парусов.
Николай не страдал морской болезнью, но стоило встать из-за стола, как пол — вообще-то палуба, на кораблях всё называется на особый, морской манер — ушёл из-под ног. Стул отлетел в угол каюты, за ним последовал серебряный подстаканник с силуэтом корвета в серебряном чеканном венке. Журнал упал со стола, раскрывшись на развороте с портретом мадам Блаватской. Высокий, мужской лоб, расчёсанные на пробор жидкие волосы, глаза, выпученные, как при Базедовой болезни — непривлекательное, одутловатое лицо охотнорядской купчихи…
Новая волна ударила в борт, и корпус корвета загудел, как огромный шаманский бубен. Неприветливо, неласково встречает их Тихий Океан…
Что ощущает мышь, оказавшаяся в мяче для английской игры «футбол»? Теперь Николай точно это знал. Циклопические, выше пятиэтажного дома, валы ударяют в корвет, словно башмаки футболистов в кожаное узилище несчастного грызуна. Все, что не привинчено, не прикручено, не принайтовлено накрепко, норовит сорваться с места. И ладно, если это книга или лёгкий камышовый стул — а ну, как что-нибудь поувесистее? Пустая бутылка из-под хереса, фаянсовая супница тоже могут натворить бед. Как-то раз тяжеленная столешница, гордость кают-компании «Витязя» (по судовой легенде на неё пошли дубовые доски от шведского фрегата, затонувшего на Балтике ещё в Северную войну) с такой силой въехала углом в живот артиллерийскому офицеру, что корабельный врач обнаружил у бедняги перелом рёбер и заподозрил разрыв селезёнки.
Помните эпизод из романа Виктора Гюго «Девяносто третий год»? Канонир плохо закрепил пушку и она, сорвавшись в шторм со стопоров, стала кататься по батарейной палубе, сокрушая всё на своём пути. Виновник происшествия, рискуя жизнью, укротил взбесившегося чугунного монстра, за что сначала получил крест Святого Людовика, а потом был приговорён к расстрелу — за ротозейство, едва не приведшее к катастрофе. Ну, так он ещё легко отделался! Даже записной толстовец, увидав, какие разрушения способен произвести плохо закреплённый буфет, без колебаний потребует для растяпы четвертования…
К концу третьих суток, когда всё, что могло сорваться с места, уже сорвалось и было прикручено заново, пассажирами корвета овладело безразличие. Поначалу сердце замирало всякий раз, когда корвет переваливался через гребень волны, на миг зависал, выставив из воды бешено крутящийся винт. Потом он скатывается к подножию и с такой силой врезается в следующую волну, что, казалось, вот-вот рассыплется на куски. Но этого не происходит, и тогда становится скучно. На смену скуке приходит досада, а та малое время спустя сменяется озлоблением и наконец, превращается в уныние.
