Отчаявшись избавиться от этого чувства, Николай выбрался на палубу — и словно угодил в преисподнюю. В одном из кругов Дантова ада грешников истязают в кромешной тьме свирепые ветра. Великий итальянец наверняка ни разу не бывал на корабле во время настоящего урагана. — иначе он знал бы, что такие «адские муки» можно испытать и при жизни. Ветер непрерывно меняет направление — «переходит с румба на румб» — волны бьют по кораблю с пушечным грохотом, рёв ветра столь оглушающий, что в двух шагах не слышно боцманского рыка. А это о многом говорит знающему человеку…
Корвет потерял фок в первый же день шторма. Несмотря на взятые три рифа, огромное полотнище лопнуло с хлопком, на миг заглушившим рёв урагана. К пяти склянкам (по «сухопутному» счёту времени три-тридцать пополудни) вырвало и трисель. Их заменили, но это мало помогло — размахи качки разболтали ванты. Поползли бензеля, и громадная колонна грот-мачты опасно зашаталась, грозя рухнуть, разворотив при падении палубу. В помощь ослабевшим вантам заложили сей-тали, кое-как закрепив мачту, но «Витязь» лишился всех штормовых парусов и пришлось расходовать драгоценный уголь, чтобы не лишиться способности управляться. Становилось дурно при мысли о том, что внизу, в кочегарках, кому-то приходится швырять в топки уголь и шуровать ломами в их раскалённых зевах. Вот уж где преисподняя…
Как будто индикаторные силы, заключённые в паровой машине, способны противостоять неукротимой свирепости тайфуна! Превосходный винтовой клипер «Опричник», построенный на архангельских верфях, и три года проплававший в дальневосточных водах, пропал где-то здесь: вышел из Батавии, взял курс на Зондский пролив — и сгинул бесследно!
«25 декабря. Широта 22°8′ южная, долгота 68°23′, ветер ост-норд-ост 10–11 баллов, море очень бурное, видимость скверная.» — записал в судовом журнале шкипер голландского торгового барка «Зван». — «Полагаю центр урагана от судна к весту. Хочу заранее привестись к ветру и лежать правым галсом, чтобы ураган прошел западнее. В полдень замечено судно, идущее в фордевинд курсом вест-тень-зюйд…»
Люди с голландского барка были последними, кто видел «Опричник». О погиб в ночь с 25 на 26 декабря 1861 года, попав в центр урагана. По одной из версий во время поворота сместился груз, и корабль сделал оверкиль, после чего был разбит волнами. По другой — клипер погиб из-за пьянства командира, отдававшего нелепые приказы.
Ураган терзал «Витязь» несколько дней — или несколько недель? Николай давно потерял счёт времени, а когда отваживался выбраться на палубу — на четвереньках, хватаясь за что попало — видел лишь необъятную массу воды, находящуюся в непрерывном, хаотическом движении. Не было сил даже спросить, сколько миль сделано за день. Матросы и офицеры исхудали, почернели от бессонницы, шатались на ходу, словно с похмелья — и откуда у них брались силы поддерживать корвет в исправном состоянии?
И вдруг, словно по мановению, всё закончилось: горизонт расчистился, великанские валы сменились едва заметной рябью, а солнце нещадно палило, высушивая насквозь пропитанные водой снасти, парусину и одежду. Облегчение на лице командира сменилось озабоченностью: во время шторма поломало грот-стеньгу, идти придётся под парами, а запасы угля и так истощены неделей борьбы с тайфуном. В атмосфере — ни шевеления, лишь горизонт время от времени затягивает зловещего вида тучами. Тогда звучит команда «все наверх» и начинается подготовка к перемене погоды — но барометр упрямо продолжал подниматься, тучи разрешались лёгким дождём и истаивали без следа. Оставалось подойти к вахтенному офицеру и поинтересоваться: «Что, сколько хода»?
В ответ: «пять узлов, велено экономить уголь». — «На румбе?» — «Нет, согнало на вест»….
И всё продолжалось по-прежнему: штиль, жара, скучища. На картушке компаса норд-вест-тень-норд, курс к берегам Японии.
С полубака донеслось ритмичное уханье, перемежаемое специфически-боцманскими речевыми оборотами — начальство распорядилось перетянуть стоячий такелаж. Старший артиллерист руководит учениями: голые по пояс канониры суетятся у орудий, масляно клацают затворами, банят стволы и наваливаются на гандшпуги, ворочая лафеты на поворотных дугах.
Николай страдал от безделья — заняться было совершенно нечем. Юбер с Груссе никак не придут в себя после урагана, лишь вяло реагируют на попытки заговорить. Цэрэн погрузился в созерцательный транс, журналы с письмами мадам Блаватской прочитаны от корки до корки. Выручал дневник: больше недели писать не было возможности — поди, попробуй, когда тетрадь и чернильница лягушками скачут по каюте в погоне за стулом! — и теперь он спешил наверстать упущенное.
