В линзах четырёхкратного апризматического бинокля фигурки на берегу различались вполне отчётливо. Не лица, разумеется — хотя и с такого расстояния Николай осно опознал негров. Или, быть может, полинезийцев.
— Любое дело может считаться хорошо соображённым, если у вас имеется внятный план хотя бы на первую треть. — негромко заметил Груссе. Он опустил бинокль и рассматривал берег, приложив ладонь козырьком к глазам. — А у нас — извольте полюбоваться, сразу всё наперекосяк. Что это там за комитет по торжественной встрече?
— Наполеон говорил по-другому: «Редкий план кампании в состоянии выдержать первое же столкновение с реальностью». — отозвался Николай. — Можете радоваться: ваш кумир хоть в этом оказался прав. То-то Павлу Николаевичу досада — он-то мысленно уже взял курс на Кальяо и ждёт — не дождётся, когда можно будет запустить руки в кладовые тамошних шипчандлеров.
Француз недовольно поморщился. Он считал себя бонапартистом, но не любил, когда ему об этом напоминали — сказывались годы, проведённые среди сторонников Парижской Коммуны. Николай об этом знал, но не мог отказать себе в удовольствии подколоть приятеля. Изнемогая от скуки на борту «Витязя», они взяли манеру упражняться в пикировке. Получалось не очень: сказывались нехватка слушателей, способных оценить их пассажи по достоинству — офицеры «Витязя», как и большинство флотских, отдавали предпочтение английскому языку перед французским. Цэрэн и Курбатов в счёт, разумеется, не шли.
— Да бросьте, ради кого менять планы? Ради горстки дикарей с палками? Захватить каких ни то безделушек, блюдец фаянсовых из буфета, горсть медных пуговиц — они на руках вас будут носить! А то выставить ендову хлебного вина, и дело в шляпе, знай, складывай их в рядок под пальмами, чтоб проспались да под ногами не путались…
— Как вам не совестно, Николя? — возмутился Юбер — Спаивать дикарей — любимое занятие американцев и британцев, а вы ведь их, кажется, недолюбливаете?
О том, что он сам выходец из провинции Квебек, а, следовательно, в некотором смысле и американец, и британец, он предпочитал не вспоминать.
Груссе снова уткнулся глазами в медные трубки бинокля.
— Какие ещё палки? Это ружья, или я сам папуас! Да и чернокожие там не все. Тот, в центре — точно европеец. Одежда, светлая кожа… а что это он делает?
Человек, на которого указывал Груссе, действительно был одет в европейское платье, выделяющее его из толпы, чернокожих, щеголявших в немыслимом тряпье. Он жестами разогнал окружающих, взял в обе руки по широкому пальмовому листу и принялся энергично размахивать.
— Вишь, каналья! — воскликнул Кривошеин. — Это же флажковая азбука! Господин лейтенант, а нельзя ли…
Вахтенный офицер и сам уже сообразил. Он жестом подозвал сигнальщика с унтер-офицерскими нашивками на рукаве, и тот принялся рапортовать:
— Так что, вашбродь, с берега пишут: «Здесь русский офицер. Нуждаемся в помощи. При высадке на берег в лес не заходите! Здесь…»
И замолк, запнувшись на полуслове. Это удивило Николая — опытный сигнальный кондукт
— Что там, Зауглов? — поторопил лейтенант. — Не тяни, али ослеп?
— Никак нет, вашбродь, ясно вижу… — на этот раз голос кондуктора звучал неуверенно. — Так что, пишут: «Здесь водятся чудовища!»
— Что-о? Да ты, никак, пьян, прохвост? Чего несёшь?
На шканцах повисло молчание. Николай уставился на сигнальщика в изумлении — меньше всего он ожидал услышать фразу из тех, какими в старину снабжали белые пятна на географических картах.
— Никак невозможно, вашбродь! — с обидой в голосе отозвался кондукт
— В чём дело, мсье Николя?
Разговор шёл по-русски, и Груссе с канадцем, забеспокоившись, потребовали перевода.
Николай в двух словах объяснил. Юбер немедленно схватился за бинокль и зашарил взглядом по зарослям, скрывающим кромку песчаных дюн, будто надеялся разглядеть там обещанных монстров.
— Ну что, мсье? — в голосе Груссе звучало ехидство. — Всё ещё рассчитываете обойтись бусами и зеркальцами?
— Я, кажется, о бусах ни слова не сказал. — буркнул Николай. — Да и откуда им взяться на военном-то корабле? Пойдёмте лучше к командиру. Не время зубоскалить, надо что-то решать…
— Да, брат, вы вовремя! Мы уже всякую надежду потеряли. Вот последний патрон выстрелим, последний сухарь дожуём — тут-то нам и карачун…
