Механизмы радости полностью

Пока мы шли по берегу Лиффи, старик снова запел – мы часто слышали эту песню, будучи в Ирландии. Оглянувшись назад, я видел его: он стоял с гордо поднятой головой и открытым ртом, отражая черными, как смоль, очками капли дождя, и непринужденно запевал своим ярким голосом:

Я возрадуюсь смерти твоей, старикан,

Я во сне тебя вижу в гробу, старикан,

Я возрадуюсь смерти твоей, старикан,

Я во сне тебя вижу в гробу, старикан,

Я возрадуюсь смерти твоей, старикан,

С венком на висках ты лежишь, старикан,

Подмастерье в мужья я возьму…

Только потом, кидая взгляд в прошлое, осознаешь, что пока ты был занят всеми остальными насущными делами – неважно, работал ли над статьей о какой-либо местной достопримечательности в своем просевшем от дождя отеле, приглашал жену в ресторан, бродил по музеям – твое внимание было приковано к тому, что творилось по ту сторону улиц, и к тем, кто влачил жалкое существование, ожидая не угощений, а подаяния.

Кому сдались эти нищие? Кто будет заморачиваться в попытках узреть их, узнать или понять? Но глаза все видят, а внутренний голос истиной отдается в сознании, но мы, оказавшись меж двух огней, словно сито пропускаем сквозь себя то, что претворяют в действительность органы чувств.

В моей необъяснимой привязанности к нищим не было однозначности. Я убегал от них, а потом шел навстречу. Слушал их, но не слышал. То думал о них, то выбрасывал из головы.

«Нас так мало осталось!»

В один прекрасный момент мне показалось, что гротескное каменное изваяние, ежедневно принимающее душ под звуки ирландской оперы, было зрячим. Немногим спустя его голова начинала походить на купол дьявольской башни.

Однажды днем я обнаружил, что топчусь возле витрины магазина неподалеку от моста О’Коннела, заглядываясь на ворох добротных плотных ирландских кепок из твида. Мне не нужна была еще одна кепка, в моем чемодане их было предостаточно. Несмотря на это я все же раскошелился на теплую, элегантную, цвета каштана кепку и все вертел ее в руках в каком-то необъяснимом трансе.

– Сэр, – окликнул меня продавец. – Эта кепка седьмого размера. Я бы предположил, что у вас семь с половиной.

– Как раз подойдет. – Я запихнул кепку в карман.

– Давайте я дам вам пакет, сэр.

– Не надо! – Раскрасневшись, я в нерешительности выбежал на улицу.

Мелкий дождь моросил над мостом. Все, что мне нужно, – это подойти ближе. Оказавшись посреди моста, я не застал своего певца. Его место заняли пожилые мужчина и женщина, вращавшие рукоять огромной шарманки, которая с треском и хрипением кофемолки, битком набитой стеклом и камнем, испускала не мелодию, а заунывное утробное эхо раздутых железных внутренностей.

Я ждал, пока подобие мелодии не стихнет. Вспотевшей рукой я сжимал свою новую твидовую кепку, пока сверлящая слух шарманка, выпрашивая мелочь, выстукивала мелодию.

Пожилая пара была явно вне себя от происходящего: «Чтоб черти тебя унесли!» – читалось в их бледных, внушающих ужас лицах и огненно-красных от дождя глазах. «Давай, плати нам! Слушай! Но никакой песни ты не получишь! Сочинишь свою!» – словно немые, кричали они с закрытыми ртами. Стоя на месте нищего певца с непокрытой головой, я призадумался: почему бы им не вычесть одну пятидесятую из ежемесячного заработка и не заплатить за настройку? Будь я на их месте, я был бы рад слышать что-то мелодичное, по крайней мере для себя! Крутили бы шарманку, но нет. Само собой разумеется, что попрошайничать им не по душе, и я не могу их в этом винить: кто захочет платить за уже услышанный мотив?

Насколько не похожи они были на моего головолосого друга!

Друга?

Моргнув в изумлении, я шагнул вперед и утвердительно кивнул головой.

– Прошу прощения. А человек с гармоникой…

Старушка остановила шарманку и свирепо уставилась на меня.

– А?

– Человек с непокрытой головой под дождем.

– А, этот! – рявкнула она.

– Его сегодня здесь нет?

– А вы его видите? – вскрикнула старуха.

Она вновь принялась крутить ручку дьявольской машины.

Я бросил монетку в консервную жестянку.

Старушка покосилась на меня, словно я туда плюнул.

Я бросил еще одну монетку. Она остановила шарманку.

– Вы не знаете, где он может быть? – спросил я.

– Прихворнул. Слег. Чертова простуда! Мы слышали, как он уходил, все кашлял по дороге.

– Вы не знаете, где он живет?

– Нет!

– Вы знаете его имя?

– Однако, да кто ж его знает!

Я бесцельно стоял и рассматривал новую кепку, думая об одиноком нищем где-то там, в трущобах города.

Пожилая пара вполглаза наблюдала за мной.

Я положил в жестянку последний шиллинг.

– С ним все будет в порядке, – обратился я к кому-то, но не к ним, а, скорее всего, к себе.

Старуха с усилием потянула за ручку: в чудовищных глубинах шарманки судорожно затрепыхались падающие стекла и металлические обломки.

– Мелодия, – проговорил я, оторопев. – Что это?

– Уши прочисть! – крякнула старуха. – Это государственный гимн! Может, хоть кепку снимешь?

Я показал ей новую кепку.

Она испепеляла меня взглядом:

– Которая на голове!

– Ой. – Покраснев, я снял свою старую кепку.

Теперь у меня было по кепке в каждой руке.